Долгое восхождение в Сион

Clip2net_200128225815пппппп

Два главных гения русской литературы, Пушкин и Лермонтов, имели общую страсть — загадку предопределённости судьбы. В «Песне о вещем Олеге» у Пушкина «вдохновенный кудесник» верно предсказал князю «источник» его смерти. Но если судьба предопределена, велик ли риск играть ею?

Например, в карточной игре. Германн в «Пиковой даме» попытался овладеть своей судьбой, выпытав секрет трёх карт. Но в решающий момент:

— Туз выиграл! — сказал Германн и открыл свою карту.

— Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский.

Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдернуться.

В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась.

Чему она усмехнулась? Попытке провести судьбу. Эта попытка тщетна. Вот Германн и обдернулся.

Та же тема — игра с судьбой в карты — в лермонтовской «Тамбовской казначейше» и в неоконченной повести «Штосс». Особенно остро ощущение судьбы в игре со смертью. У Лермонтова в повести «Фаталист» поручик Вулич предложил пари: «Я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута».

Вулич наставил пистолет в свой лоб и нажал курок. Случилась осечка. Такая судьба? Но в тот же вечер Вулича, возвращавшегося домой, зарубил шашкой пьяный казак. Однако Лермонтов (в повести он — Печорин) ещё до выстрела Вулича заметил: «Мне казалось, я читал печать смерти на бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться». Что же, предопределённость была?

Мне дважды приходилось прощаться с людьми, которым оставалось жить по нескольку часов. Оба были стары, но не то чтобы больны. Я ясно запомнил их лица в момент, когда они почему-то хотели особо попрощаться со мной (с первым это произошло 55 лет назад). Кажется, они чувствовали, что мы расстаёмся навсегда. Лица их несли ту печать, о которой писал Лермонтов. Нечто подобное, кажется, называют «маской Гиппократа». Игра с судьбой на свою жизнь, сперва пережитая Пушкиным и Лермонтовым при описании ими драматичных событий в их главных книгах, и стоила им жизни.

Я ощутил присутствие потустороннего в своей жизни рано, лет в шесть. Наверное, это потустороннее называется ангелом-хранителем. Мы с друзьями играли на втором этаже недостроенного здания. Неожиданно из тряпья в углу с рыком поднялся спавший в нём не замеченный нами пьяный. Я испугался и побежал от него по доске, перекинутой через стройку. Падение вниз на металлическую арматуру грозило увечьями. Вдруг я почувствовал, как некая тёплая волна поддерживает меня и переносит на другой конец стройки. Ощущение было столь ясным, что осталось в моей тактильной памяти навсегда. Я совсем не утверждаю, что связь с ангелом-хранителем всеобща. Более того, я догадываюсь, что случаются люди без судьбы. Другие её имеют.

Открывшаяся мне поддержка — не обязательно полезное знание. В иные моменты моей жизни я не прилагал необходимых усилий для достижения цели, предполагая, что результат и так предопределён. В другие — не понимал, что для меня лучше, и мой ангел вёл меня по уготованной мне тропе упирающимся.

15 мая 1979 года мы с женой Аней и трёхмесячным Давидом подали заявление о желании покинуть СССР. Мотивы подавантов 70-х годов грубо делились на две группы. Одни после чуда Шестидневной войны 1967 года почувствовали глубинную связь со своим народом и рвались на Святую Землю. Другие после оккупации советскими войсками Чехословакии 21 августа 1968 года ощутили омерзение к своей стране и стремились покинуть её. Я принадлежал ко второй группе. Во время той оккупации я играл в шахматы в маленьком чешском городке, и позор быть советским грыз мою душу.

Мы планировали обосноваться в Германии, где игра за клуб в Бундеслиге гарантировала безбедное шахматное существование. Мне виделось участие в элитных турнирах, проходивших в прелестных европейских городах. Мне нравилась Европа. В моей генетической памяти осталось воспоминание о черепичных крышах покидаемого моей отлетающей душой места. Каббалистами высказывалась идея, что рождённые после Холокоста евреи являются реинкарнацией убитых европейских евреев. Моё младенческое пред-воспоминание соответствует этой теории.

Наша семья попала «в отказ». С каждым годом таяли наши с Аней шансы побороться за высшие титулы в шахматной иерархии. Однако 7 лет ожидания и борьбы оказались для нас как личностей более важными, чем невыигранные соревнования. Возможность покинуть «империю зла» мы завоевали предельным напряжением наших душевных сил — после месяца ежедневных (кроме шаббатов) демонстраций и арестов. Похоже, всё та же сила, что спасла меня в детстве, продолжала заботиться обо мне взрослом. Победив, мы отправились в Израиль.

Оказавшись здесь, мы, однако, призадумались: что дальше? Шахматной жизни в Израиле в те годы не было никакой. Между нами и этой жизнью пролегло широкое и глубокое Средиземное море. Я получил два приглашения на турниры и через месяц после прибытия в Израиль отправился в Марсель и в Америку. В Новом свете мне предложили спонсорство от существовавшего тогда «Американского шахматного фонда», и на 33 долгих года мы переселились в США.

Наши поиски пути тяжело отражались на нашем сыне Давиде. Мы с ним подсчитали: за 11 школьных лет ему пришлось сменить 11 школ на трёх континентах. К 12 годам Давид был несчастным американским мальчиком в новом для него городке, без друзей, распевавшим рекламные песенки из телепрограмм. Его ангел-хранитель явился ему в образе гостившей у нас моей сестры Бэллы.

Бэлла в детстве воспитывала и образовывала меня — она почти на 8 лет старше. К описываемому моменту они с мужем Володей Кисликом, «Узником Сиона» (из своих 16 отказных лет Володя три — в наказание за сионистскую активность — провёл в заключении), жили в Иерусалиме. Позже в знак протеста против договора с Арафатом они переедут в поселение Долев и станут «поселенцами». Бэлла пригласила Давида пожить год у них.

Через год из Израиля Давид вернулся другим человеком. После обучения в «государственной религиозной школе» он приобрёл веру. Казалось, что в него вдохнули душу. Поразительно — как много Давид выучил за год. После проигранных дискуссий с только что отпраздновавшим бар-мицву парнем, соблюдать традицию стал и я (Анин поиск пути был динамичнее моего). Ещё через год Давид объявил нам, что навсегда уезжает в Израиль.

Но в судьбе значилось иное. 14-летний Давид совершил против Израиля серьёзное государственное преступление. Одной из ночей он был арестован за расклеиванием листовок с пропагандой убитого арабским террористом рабби Меира Кахане. Рабби Кахане был отвергнут Израилем, его учение запрещено. Возбудили уголовное дело. Давид улетел в США.

В следующие годы он получил от Колумбийского университета степени в экономике и в юриспруденции, стал магистром в еврейской истории от Yeshiva University, женился, родил четырёх дочерей. Наконец на адрес Бэллы пришло письмо, что за давностью совершённого преступления дело против Давида закрыто. Он стал вновь бывать в Израиле.

Но к этому моменту Давид уже профессионально врос в американскую жизнь. Старшая дочь Давида Несса последние два лета провела в Израиле. На последнюю Хануку мы с Аней полетели в Америку — праздновалась бат-мицву Нессы (имя Несса происходит от ивритского несс — чудо. Она родилась в праздник ханукального чуда несгорающего масла). «Привезли мне подарок?» — спросила Несса. Для ребёнка подарок — всегда чудо. Конечно, и Аня, и Бэлла приготовили для неё подарки. Несса тоже готовила для нас с Аней подарок. К последнему вечеру нашего пребывания в Америке он был готов.

Мы приехали к дому Давида поздно — посещали лекцию нашего товарища. Несмотря на студёную погоду, Несса ждала на улице. Она привела нас в свою комнату и представила законченную ею картину, вдохновлённую, очевидно, месяцем, проведенным у нас в Иерусалиме последним летом. У меня захватило дух. Как будто зазвучало любимое мной «Под небом голубым есть город золотой» на стихи Анри Волохонского (при участии пророка Йехезкиэля). Хотя стих Нессе незнаком — русского она не знает.

Несса увидела то, что не видел я. К ней тянется нить, идущая через нас от далёких предков.

Когда-то мой дед кузнец Гилык купил Палестинский бонд. После Гражданской войны папа уговаривал деда совершить алию (алия на иврите восхождение, подъём — в Землю Израиля). Гилык не решился. Он не был уверен, сможет ли прокормить в незнакомой стране своих девятерых детей? Летом 41-го, за 6 лет до моего рождения, деда убили немцы. Или соседи украинцы. А может, выдали его немцам.

Мой папа, офицер-связист, после окончания войны был оставлен служить в Германии. К нему приехали мама с Бэллой. А я родился на месте. Папа думал: не увезти ли семью в американскую зону, а оттуда в Палестину? Но в СССР оставались заложниками родственники.

Предназначено ли Нессе завершить то, что не удавалось предшествовавшим ей поколениям моей семьи?

 

Новая книга Бориса Гулько: Двухтомник «Поиски смыслов».

136 избранных эссе, написанных с 2015 по 2019 годы.

$30 в США, 100 шекелей в Израиле.

E-mail для заказа: gmgulko@gmail.com

По этому же адресу (gmgulko@gmail.com) можно заказать и другие книги Бориса Гулько.

аааааааааааааааа

Оцените пост

Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (голосовало: 6, средняя оценка: 5,00 из 5)
Загрузка...

Поделиться

Борис Гулько

Автор Борис Гулько

Нью-Джерси, США
Все публикации этого автора

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *