Не стоит село без праведника.  Мир смердит, но люди прекрасны

0
Аллея Праведников народов мира была заложена в Яд Вашем 1 мая 1962 г.

Аллея Праведников народов мира была заложена в Яд Вашем 1 мая 1962 г.

В последний день Песах 2017 года во внутреннем дворике еврейского Дома престарелых в Сан-Франциско имело место одно малозаметное происшествие, о котором стоит рассказать исключительно для того, чтобы постараться сделать из него надлежащие выводы.

Насельники Дома – представители всех народов и исповеданий, включая мусульман, афроамериканцев, китайцев, украинцев… you name it. Но основная часть «популяции» – еврейские старики. Из них добрая половина – русские евреи. Пребывание в этом комфортабельнейшем из всех «Домов скорби» стоит таких астрономических денег, что страшно даже назвать цифру. Основные расходы берет на себя штат, поэтому попасть туда могут только ма­лоимущие. Этим и об­ъясняется такое количество «русских» стариков, поголовно относящихся к этой категории. Комнаты для резидентов в основном – одноместные. Старики называют их «квартирами». Имеется синагога с раввином, изостудия с преподавателем – художником, тренажерный зал с профи-физиотерапевтами, бесплатный шаббатный буфет с домашней выпечкой, два концертных холла. А, кроме того, на всех этажах небрежно разбросаны тут и там благородно отливающие черным или медовым, рояли. Вся эта «физкультурно-религиозно-художественная часть» оплачивается за счет еврейской филантропии, в которой мы, дети еврейских стариков, тоже принимаем посильное участие, но только чеками. В отличие от наших американских соплеменников, у евреев-эмигрантов лишние рояли, как правило, без дела в кустах не валяются.
Jewish Home имеет такую длинную и славную историю, что не грех лишний раз помянуть ее добрым словом. Он был основан первым поколением американских евреев на диком Западе, куда они после «золотой лихорадки» перебрались с Восточного побережья. В свои 150 он старейший в Калифорнии среди заведений подобного рода и стоит вне всякой конкуренции с ними, что видно с порога по величественному фасаду с колоннами. За фасадом – главное здание, а при нем прелестный внутренний дворик, по ранней весне зацветающий фруктовыми деревьями и магнолией.
Ну, так вот, сидим мы, значит, в садике, я – со своей мамой, а приятельница моя по имени Аня – со своей. Вторник, последний день Песах 2017. В Jewish Home квасное всю неделю под строжайшим запретом и всем насельникам без различия вероисповеданий сэндвичи сервируют не с хлебом, а с мацой. Наши старики из того поколения, пережившего голод и войну, что ничего съедобного до конца жизни уже не выбрасывают. А так как теперь набивать съестными излишками они могут только сиденья своих вокеров, с этим приходится бороться периодическими «чистками». Ссылки на требования санитарии тут давно бессильны.
Здесь будет короткое отступление в бесконечно далекое прошлое, после которого все равно придется вернуться в садик, чтобы досказать историю.
…Когда-то, когда деревья были большими, мы с Аней из года в год ездили в один и тот же пионерлагерь от «Красного треугольника», где мой отец трудился слесарем, а ее – инженером. Этот пионерский питомник в силу принадлежности к вышеозначенному предприятию был одного с ним пошиба, разве что повального пьянства среди пионеров вроде бы не наблюдалось (ленинградцы меня поймут). Еврейских детей там было – что кот наплакал, но Аня помнит, как я, 12-летняя, бесстрашно вступалась за толстого еврейского мальчика в толстых же очках, над которыми изобретательно глумились пионеры титульной нации. Я это помню смутно, но зато хорошо помню, как, согласившись принять участие в «художественной самодеятельности», решилась прочитать у «костра» стихотворение Риммы Казаковой. Мне, с моими комплексами одиночества, маленького роста и слишком раннего физического развития, казалось, что стихотворение это написано для меня и про меня, поэтому вначале от волнения и смущения я заробела и говорила слишком тихо. Но потом осмелела и разошлась…

…Мне всегда не хватало
баскетбольного роста.
Не хватало косы.
Не хватало красы.
Не хватало на кофточки и на часы.
Не хватало товарища,
чтоб провожал,
чтоб в подъезде
за варежку
подержал.
Долго замуж не брали –
не хватало загадочности.
Брать не брали,
а врали
о морали,
порядочности…

На слове «замуж» пионеры, внезапно обратившись в мерзко блеющее стадо малолетних уголовников, стали выкрикивать похабности на предмет именно тех физических отличий, которые доставляли мне в пору моего раннего отрочества столько мучений. Они, отличия, не позволяли мне, как другим девочкам моего возраста, пребывать на озере в одних трусиках. А гнали нас на эту обязательную оздоровительную прогулку каждое Б-жье утро, и непременно всем стадом. Про «жидовские стихи» я тоже успела услышать, убегая с рыданиями «с веселого пионерского костра». Мои солагерники так и не узнали, чем там кончилось, у несуразной героини Риммы Казаковой. Этот печальный летний опыт еврейских детей из бедных семей гениально описан у Александра Карабчиевского в его почему-то не ставшей бестселлером повести «Жизнь Александра Зильбера».
И вот, через целую жизнь, случайно встретившись с Аней в Jewish Home, мы опознали друг друга (!) и как бы перезнакомились заново.
А теперь возвратимся в садик с магнолиями.
…Так вот, значит, сидим мы и мирно беседуем, беседуем громко и медленно, чтобы наши старенькие мамы, пребывающие в разных степенях «сумерек сознания» тоже могли участвовать в разговоре. Даже если это участие – мнимое, иллюзию эту надо всеми силами поддерживать. К разговору присоединяется еще один человек. Вернее – двое. Один из них – Юра, опекает второго по имени Рува. Рува благополучно дотянул до мафусаиловских 104-х, и разговоры наши ему ни к чему. Плотно укутанный красивым клетчатым пледом, он важно, как на троне, восседает в своем накрученном электроникой креслице и дышит свежим воздухом, прилежно вдыхая его невообразимо длинным, даже по еврейским меркам, носом. Всеми этими рисковыми делами Рува занимается под бдительным присмотром Юры, нанятого немолодой внучкой Рувы в качестве приходящего «бэбиситтера». Персонал Дома стариков не «выгуливает», поэтому их занятые работой или собственными хворями родственники нанимают «бэбиситтеров» за свой счет.
С Юрой я давно знакома по Дому. С нами он говорит по-русски, с земляками же сочно перебрасывается на родном языке, что не удивительно для этнического украинца родом из Львова. Он жовиальный, пузатый, остроумный. Тип – тамада. Неутомимый рассказчик украинских анекдотов. Я с детства люблю украинский язык. Мне у них эстетически нравится все подряд: украинские танцы, песни, рождественские щедрики. Почему? Не знаю. Может быть, передалось от отца-еврея, свободно им владеющего и любящего песни на нем. Юра знает о моей симпатии к художественному творчеству своего народа, и анекдоты, к моему вящему удовольствию, размовляет на украинском. Единственное, о чем мы с Юрой никогда не говорим ни на одном языке – это русско-украинский конфликт.
Юра всю вину за него без остатка возлагает на «русских», а я – далеко не всю. Один раз, коснувшись этой чрезвычайно болезненной для него темы, мы сами и наложили на нее табу.
Мне не надо спрашивать у него, я и без того знаю, что имена Бандеры и Шухевича звучат музыкой для его ушей, но я вовсе не уверена, что он способен понять, как содрогается моя душа при любом упоминании его кумиров. Не знает он, что именем Бандеры еврейские мамы пугали на Украине своих детей. Ну, не знает, и не знает. Зачем ему?
Юра – курящий. Для меня, уже больше года бросающей курить, это важно. Я у него иногда за доллар покупаю одну сигарету. Человеку, категорически, как я, непьющему, порой до обморока бывает нужда, выходя из этого «Дома скорби», – смертельная бывает нужда запалить сигарету. Доллар Юра берет. Это так, к слову.
Наш общий разговор внезапно прерывается тем, что моя мама жестом фокусника извлекает вдруг из своего вокера хрупкий квадрат мацы, ломает его на мелкие части и торжественно раздает присутствующим. Маца томилась в вокере без обертки среди не известно каких других объектов, и мне хочется остановить ее руку, но я не делаю этого, а, напротив, начинаю бодро хрустеть мацой, подавая пример остальным. Здесь ведь все всё понимают. Юра, смеясь, и под присказку «сразу видно по лицу, он не кушает мацу», от угощения отказывается. Юрина шутка мне понравилась, и я, тоже похохатывая, говорю, что, правильно, мол, Юра, делаете, ведь, кроме неподходящего лица, не исключено, что маца эта замешана на крови христианских младенцев. Это у меня юмор такой наработан на время Песах. В своем собственном доме, наливая сидящим за пасхальным столом неевреям бульон с кнейдлахами из мацы, всегда предупреждаю об этой потенциальной опасности. В ответ обычно раздается хохот и просьба подбросить в тарелку именно вот этих, замечательно пушистых от крови христианских бэби клецок.
Но то – друзья, а у Юры оказалось свое особое мнение на этот предмет, и он не преминул его высказать.
«Почему обязательно младенцев? Мне люди говорили, что в замес мацы добавляется немного крови, а иначе она неправильно испечется, не по еврейским правилам. Можно и взрослой крови добавить, это все равно», – говорит Юра, спокойно и серьезно глядя мне в глаза.
Ситуации, как эта, без остатка подпадают под известный литературный штамп: «тут наша история приобрела неожиданный поворот». Или, вот это, пожалуй, будет точнее: «кажется, вечер перестает быть томным». Да, для меня перестал, хотя я и пыталась помочь Юре выбраться из этой диковатой ситуации, но делала это, скорее, не для него, а для себя самой.
– Вы, конечно, шутите, Юра, но на сей раз шутка ваша неудачная, – сказала я, погасив улыбку, но все-таки отказываясь верить в тот кафкианский факт, что давно проживающий в Америке львовский балагур, «бэбиситтер» еврейских стариков, в 2017 году по рождеству Христову верит в «кровавый навет».
Чем дальше в лес – тем толще партизаны. Оказалось, что словосочетание «кровавый навет» простодушный Юра впервые в своей жизни услышал сейчас, сидя с евреями в последний день еврейской Пасхи в садике Еврейского же дома престарелых. По телевизору никогда не слышал, в книгах нигде не встречал, и что эти слова означают – не понимает. Так он нас, по крайней мере, заверил, для пущей убедительности тыча себя растопыреннoй пятерней в грудь, туго обтянутую спортивной курткой «адидас».
Уникальный случай в истории антисемитизма. Понимать – не понимает, слышать – не слышал, встречать – не встречал, но в сущность этого «навета» верит безоглядно. Ну, это как умудриться родить ребенка, не нарушив «невинность». Однако Юре удалось. Он продолжает настаивать, что кровь, мол, добавляют, люди же зря говорить не будут, и это без вопросов, но кровь любую – не обязательно младенца. Отрицая наличие младенца в этой пасхальной мистерии, Юра неосознанно выступает в роли ревизиониста древнейшей лжетеории на свете. Продолжая, наперекор здравому смыслу тупо верить в силу правдивого слова, решаю сделать для Юры короткий экскурс в 800-летнюю историю «кровавого навета». Слегка коснувшись чуждой ему средневековой Англии, где возникло это «интересное начинание», и бегло упомянув о Гродненском и Велижском деле, быстро переношусь в нечужой Юре Киев, где в 1913 году имело место прогремевшее на весь мир дело Менахема Бейлиса. Подсудимый, обвиняемый в ритуальном убийстве киевского отрока, чья кровь должна была пойти для приготовления пасхальной мацы, вопреки ожиданиям властей, был оправдан присяжными заседателями. Однако и к этой поразительной, в силу прямого столкновения в ней добра из зла истории, Юра остался поразительно равнодушен. Мнения своего по поводу ритуального использования крови для приготовления мацы не изменил. Я хотела было привести примеры строжайшего запрета на употребление в пищу крови животных еще у древних евреев, но по осоловелым Юриным глазам замечаю, что он заскучал, что он… безнадежен. Просветительский пыл внезапно сменяется у меня полным безразличием, причем с некоторым оттенком брезгливости. Мне вдруг захотелось просто пересесть на другую скамейку. Почему-то, не знаю сама, почему, живо представила, как Юра вечерами среди «своих» жарит на мелодичной украинской мове анекдоты «за жидов». И по всему выходит, что они хитрые, ленивые, расчетливые и за копейку удавятся. Природа у них такая. Жиды – одним словом.
Справедливости ради нужно отметить, что в качестве «бебиситтера» Юрой все здесь довольны. Он умеет растормошить стариков, знает, как плохим едокам с шутками-прибаутками скормить банан, а с упорными молчунами разучивает «Наша Таня громко плачет», и они в изумлении медленно повторяют за ним слова книжки, которую когда-то еще не старыми и не бессильными читали своим внукам… Можно ли винить человека, «не ведающего, что творит»? Юрина религия говорит, что нельзя. А вот интересно, ведает ли Юра о том, что один из сегодняшних кумиров его народа по имени Роман Шухевич, помогал нацистам в Бабьем Яру справиться с большим наплывом работ в связи с поголовным уничтожением еврейского населения Киева?
Испокон века человечество назначает евреев виновными во всех своих бедах, включая природные катаклизмы. Сжигает их на кострах, насилует, топит, гонит их из страны, запирает в гетто, громит их жалкие лавки, истребляет их миллионами во рвах и газовых камерах, и чувство вины, за исключением, пожалуй, немцев, ничуть не гложет его, это человечество. А вот перед моим племенем во всех поколениях Gentile World (нееврейский мир) ставит трудную задачу: не возненавидеть его за все то, что на протяжении своей многовековой истории он делал с евреями.
slide_20-copyУ меня персонально с этим никаких проблем не возникает. Дело в том, что мне открыто противоядие, смысл которого заключен в поговорке: «Не стоит село без праведника».
Если вы устроены так, что на этапе знакомства дружелюбно, без делений на эллина и иудея, относитесь к любой человеческой особи, до тех пор, разумеется, пока она не даст вам повод изменить свою позицию, если у вас такая установка, можете смело принимать в случаях отравления мой антидот.
Один мой многомудрый знакомый говорит так: «Если был возможен Холокост и ГУЛАГ, то для чего человеческая плесень покрыла Земной шар»? Спору не выйдет – это вопрос вопросов, но жить, постоянно нося его в душе, невозможно. Это несовместимо с жизнью. «Мир смердит, но люди прекрасны!» – эта парадигма устраивает меня больше. В отличие от предыдущей, в ней есть баланс, необходимый для примирения с жизнью. Но есть в ней и слабость. Ее, как прихотливое растение минеральными удобрениями, необходимо постоянно подпитывать историями «прекрасных людей», тех самых праведников из вынесенного в заголовок русского присловья.

Окончание тут

Об авторе

Соня Тучинская
Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (голосовало: 2, средняя оценка: 3,50 из 5)
Загрузка...

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Notice: Unknown: failed to delete and flush buffer. No buffer to delete or flush in Unknown on line 0