«За бутырской каменной стеной»

Недавно, открывая в Вашингтоне памятник жертвам коммунизма, президент Джордж Буш говорил о миллионах убитых. Я подумал, что в связи с этим надо не забывать и о миллионах выживших политзаключенных бывшего СССР, об их семьях и обо всех, прямо или косвенно ощутивших на себе эту напасть ХХ века, а также и о ее наследии, не выкорчеванном на одной шестой земной суши и давшем там новую поросль. В одном из комментариев прочитал, что абсурдно говорить о коммунизме, дескать, не было в СССР никакого коммунизма, а был тоталитаризм. Всё это мы знаем, но не будем уходить в лингвистические абстрактные споры, когда трагическая суть той напасти и так ясна, как бы ее ни называли — хоть коммунизмом, хоть сталинизмом, хоть чекистским засильем.

В Москве издаётся журнал «Континент», основанный еще в 1974 году в Париже эмигрировавшим из СССР писателем Владимиром Максимовым (1932 — 1995 гг.). В Интернете есть его электронная версия, и там, в свежем № 132, опубликована документальная повесть, представляющая суть чекистского засилья очень конкретно и ярко. Член редколлегии журнала профессор Университета им. Джорджа Мейсона (США) Валерий Сойфер в предисловии представляет автора повести:

«… Провел пять лет в лагерях, а затем еще пять лет в ссылке. В 1957 году он закончил Московский горный институт, в 1965 году защитил кандидатскую диссертацию и работал старшим научным сотрудником в одном из московских исследовательских институтов. В 1980 году эмигрировал в США, где, несмотря на вроде бы солидный уже возраст (ему исполнилось 58 лет), прошел по конкурсу и был принят на работу в крупную фирму, стал проектировать горные комплексы (его машины сейчас внедрены в США, в Южной Америке и Южной Африке, в Европе и в Австралии), получил три патента на свои изобретения и пользуется ныне огромным уважением в инженерном мире Соединенных Штатов».

Не надеясь, что смогу ввести читателя в курс «дела» короче, чем это сделал автор предисловия, воспользуюсь готовыми его формулировками: «В 1944 году сотрудники НКВД арестовали 13 московских молодых людей, в большинстве своем студентов, и обвинили их ни много ни мало в подготовке к убийству товарища Сталина. Сшитое на живую нитку дело «зверенышей», как их обзывали в НКВД, не имело под собой никаких иных оснований, кроме желания чекистов выслужиться… Один из тринадцати осужденных погиб в заточении, один умер через 10 дней после освобождения, еще один скончался через полгода после выхода из заключения от заработанной в неволе неизлечимой болезни, остальные вышли на свободу после смерти Сталина, оттрубив в лагерях и тюрьмах кто 10 лет, кто чуть меньше».

А те «зверёныши», на которых чекисты завели политическое «дело», были вполне мирными и безобидными, к тому же талантливыми, как на подбор, молодыми людьми. Это отмечает в предисловии В. Сойфер, а я пока назову лишь два имени, которые, несомненно, хорошо знакомы нашим читателям. Это Валерий Фрид и Юлий Дунский, авторы сценариев замечательных фильмов «Служили два товарища», «Экипаж», «Затерянный в Сибири», «Жили-были старик со старухой»…

Начинается повесть так: «Ночью 19 мая 1944 года мы с мамой проснулись от стука в дверь: «Милиция. Проверка документов». На пороге стояли трое людей в военной форме. Я узнал синие погоны госбезопасности. Чернобровая кавказского вида физиономия одного из пришедших испугала меня своим зверским выражением. Они предъявили мне ордер на арест и обыск. Чернобровый (у него были погоны майора) спросил: «Оружие есть?» — «Нет», — ответил я испуганно. Я вспомнил, как семь лет до этого арестовывали моего отца. Тогда его не спрашивали об оружии. «То ли у них порядки теперь другие, то ли я влип в скверную историю», — подумал я. Обыск они закончили быстро: мы с мамой жили в одной маленькой комнате. Отвезли меня на Лубянку, и на следующий день следователь объявил, что меня арестовали «как участника антисоветской террористической молодежной группы в городе Москве». «Что это значит: «террористической»»? — спросил я. «А то значит, что вы, змееныши, товарища Сталина собирались убить»… Шел мне тогда 22-й год».

Десять подельников уже были арестованы в Москве, а Дунского и Фрида сняли с поезда — они еще раньше решили идти добровольцами в армию и получили в военкомате направление в воинскую часть. Все тринадцать знали друг друга, встречались, водили компанию, почти все дружили с детства, учились в одной школе, 25-й Образцовой, вместе с детьми вождей. «Мои родители не принадлежали к советской элите, но я хорошо учился, и когда мы поселились рядом со школой, меня приняли в 4-й класс… Рыжий и веснушчатый лоботряс Василий Сталин, учившийся на класс старше меня и так и не окончивший школу, заслуженно хватал свои двойки и тройки, и так же заслуженно получала свои пятёрки прилежная и усердная и такая же рыжая и веснушчатая его младшая сестра Светлана»…

Итак, арестовали тринадцать. Четырнадцатый, ходивший с ними, решил выслужиться перед органами, поддался на вербовку и помог своим наставникам — настучал, что друзья вместе встречали Новый 1944 год. И вот эта веселая вечеринка под рукой чекиста-сценариста предстала как «нелегальное сборище участников антисоветской террористической группы». На роль главаря террористов чекисты назначили Владимира Сулимова. Он не выдержал издевательств и умер в тюрьме. Арестовали его маму и его жену, Елену Бубнову, дочь бывшего члена Политбюро партии большевиков и наркома просвещения А. С. Бубнова, расстрелянного в 1940 году. Арестовали также студентку Нину Ермакову под тем предлогом, что стрелять в Сталина «террористы» якобы намеревались из окна ее квартиры на Арбате. Сценарист исходил из адреса квартиры, и даже уточнение, что окна этой квартиры выходили не на Арбат, а во двор, ничего в судьбе фигурантов следствия не изменило. Правда, Нина Ермакова в 1945 году была амнистирована и выслана в пригород Горького, где вскоре она стала женой Виталия Лазаревича Гинзбурга, ныне знаменитого академика и лауреата Нобелевской премии.

Почти все обвиняемые, доведенные мастерами допросов до невменяемости, подписали самооговоры. В 1980 году Виктор Левенштейн получил доступ к документам следствия. Читая подписанные им протоколы допросов, он мучился стыдом и досадой. Но кто, зная методы палачей Лубянки, его упрекнёт? В связи с этим он пишет:

«Из тринадцати арестованных по нашему делу не «признались» только двое: Миша Левин и Моня Коган. Им было немножко легче, чем остальным. К их аресту наше дело было уже сфабриковано, определено было основное ядро «террористов», которые «признались» во всем, в чем надо было, и обоим «новеньким» по разработанному сценарию была отведена скромная роль».

И далее: «Миша Левин был человеком блестящим. Он был старше и умнее нас, успел закончить физфак МГУ и проявить себя талантливым ученым. Он работал в лаборатории академика Леонтовича, и после его ареста о нем хлопотали крупные ученые-физики, которые в то время уже пользовались авторитетом в высшем эшелоне власти.

Шел 1944 год, и Берия курировал работу по созданию советского атомного оружия. Срок Миша получил для 58-й статьи необычайно мягкий — 3 года. Моня Коган учился на юридическом факультете МГУ. Там обучали теории Вышинского о том, что признание обвиняемого — царица доказательств. Поэтому он лучше нас понимал, как важно не признаваться. У него хватило для этого юридического образования. Когда Моня понял, что не может больше сопротивляться следовательскому давлению, он решил уйти из жизни, но не подписывать требуемых «признаний». В одиночной камере на Большой Лубянке перед самым отбоем он вскрыл себе вену на руке, написал кровью записку о том, что кончает жизнь самоубийством в знак протеста против гестаповских методов следствия, и лег в кровать, накрывшись одеялом, чтобы вертухай ничего не заметил. Он допустил ошибку: лег в кровать, не сняв ботинок. Вертухай, заметив, что арестованный лег спать, а ботинок на полу не видно, вошел в камеру, и Моню спасли. В Бутырках, когда мы встретились после осуждения, Моня рассказал нам, как все это было. Давить на него снова уже опасались, и Моня, ни в чем не признавшись, получил, как и я, пять лет лагерей».

Оцените, читатель, лапидарность процитированного текста — без ущерба ни на слово его не сократишь, слова уложены плотно, как кирпичик к кирпичику, и все нужны. Таково, скажу я вам, и всё повествование, а в нём 130 страниц, так что лишь выборочно могу его представить. Какую тему выделить? Еврейскую? Она там не главная, но все-таки заметна — хотя бы по мелькающим фамилиям.

«Нас посадили слишком рано, — рассуждает автор. — Еврейскую тему ГБ стало раскручивать четыре года спустя». Знаю. Не говоря уж о последовавшем позже особо бурном всплеске государственного антисемитизма, четыре года спустя во Львове, например, арестовали группу школьников, выразивших солидарность с Израилем. Их тоже обвинили в «нелегальных сборищах», но еще и, главное, в еврейском национализме. Я писал об этом «деле» в 2004 году (очерк «Комсомольцы-добровольцы» можно найти в Интернете), здесь же отмечу общность лагерных маршрутов героев очерка и данной повести — они могли встретиться в Экибастузе во время Кенгирского восстания заключенных, описанного Солженицыным в «Архипелаге ГУЛАГ».

Во время следствия Левенштейн оказался в особой камере Лубянки вместе с немцами, от которых чекисты выведывали какие-то биологические знания. Он сносно знал немецкий и завёл с ними интересный разговор. «Знают ли они, что я еврей? Нет, они не знали и не догадывались. Карл очень удивился: «Почему же ты тогда в тюрьме сидишь? В геббельсовских пропагандных фильмах говорилось, что все евреи в Советском Союзе — коммунисты и занимают господствующее положение». — «Ну, это неправда, врали твои фильмы. Вот тебе доказательство: я — еврей, а сижу в тюрьме за антисоветскую деятельность. А как ты сам к евреям относишься?» — спросил я Карла. — «Я с ними не встречался. Я знаю только, что они наживали богатство за счет немецкого народа, а когда Гитлер пришел к власти, у них это богатство отобрали. И мы все в классе считали, что это справедливо», — ответил Карл. «Все это вранье и свинство, — сказал Матиас. — Я учился с евреями, я дружил с одним евреем — биологом, способный был человек, и никакой он не был богач. Их всех потом выслали неизвестно куда, говорили, что в Польшу»…

Из ранних воспоминаний автора повести:

«Я рассказал Шурику (Александру Гуревичу, другу, потом подельнику, получившему 10 лет лагерей. — С. И.), как моя мама, учившаяся в польской гимназии в Австро-Венгрии, где до Первой мировой войны жила семья моего деда, приехала в Россию и в Киеве, в центре города, над Днепром, увидела красивый памятник. Она подошла поближе и увидела, что это памятник Богдану Хмельницкому. Она не верила своим глазам. Ее учили, что Хмельницкий был двойным предателем: будучи поляком, он предал свою страну, воюя против Польши; будучи дворянином, он предал свой класс, выступая во главе холопского войска, которое грабило и жгло шляхетские усадьбы. Кроме того, он был одним из самых страшных злодеев, каких к тому времени знала история: он был организатором геноцида еврейского населения тех областей, где проходило его войско… И этому человеку был поставлен памятник! «История — наука диалектическая», — глубокомысленно изрёк Шурик»…

В 37-м году был арестован отец Виктора Левенштейна, вскоре арестовали и маму. Тогда тётя увезла его из Москвы в Николаев. «Я подружился со своим одноклассником Изей Гиммельбрандом, который помогал мне освоить украинский язык, — пишет Левенштейн о тех временах. — Его отец был сапожником… Он знал мою историю и часто расспрашивал меня о Москве, о родителях, вздыхал, глядя на меня, и качал головой. Однажды я сказал: «Я все-таки надеюсь, что и мои родители, и многие другие, кто, так же как и они, арестованы ни за что, скоро вернутся. Это не может долго продолжаться. Должны же разобраться с этим делом. Ведь арестованы тысячи не только невинных, но полезных стране людей». Изин отец усмехнулся. «Невинные, полезные, — передразнил он меня… — Ты думаешь, что те, кто в Кремле, пекутся о людях или о деле?.. Они сгубили миллионы мужиков, которые кормили страну, потому что эти мужики всегда могли себя прокормить и одеть и были от них независимы. С тех пор вот уже шесть или семь лет, как во всей стране есть нечего, а они всё виновных ищут, вместо того чтобы в зеркало посмотреть. А сейчас они хватают всех, кто думает не так, как они, или вообще умеет думать, или просто — каждого десятого, чтоб остальные девять боялись и шли за ними, как бараны. Вот что это за люди. Они о своем народе не думают, они со своим народом воюют с первых дней, как они к власти пришли!»… Спустя много лет, осмысливая то, что произошло в моей жизни, я вспомнил папу Изи Гиммельбранда и подумал о том, как не хватало мне четкости понятий, которая была у этого провинциального еврейского сапожника, не обученного марксистской диалектике».

Мама Виктора просидела в тюрьме 13 месяцев, и вдруг ее освободили. Феномен 39-го! Кратковременная оттепель или передышка, это когда в НКВД пришел Берия. «Твоя мама, — растолковал Левенштейну следователь на допросе в 1944-м, — это особый случай. Это выпуск 1939 года. Был такой. Это когда Ежов лишних людей нахватал, и новое руководство дало ему по шапке и людей выпустило. Все! Больше такого не было и не будет».

Отчего этот феномен мне памятен? В 39-м вернулся с заполярного лесоповала мой отец. Арестовали его в 36-м, в самом начале кампании, когда сроки даже по знаменитой 58-й еще были умеренные, и поскольку никакой реальной вины за ним не было, ему дали три года (в 37-м уже клепали по 5 или 10). В 39-м вполне могли срок пересмотреть и добавить, да вот случилась смена руководства в НКВД, и последовал, по слову того следователя, «выпуск 1939 года». Кстати, в этот «выпуск» освободился из заключения не только мой отец, но также и отец моей будущей жены. Мы — дети невинно репрессированных. В какой-то мере и это объединяет…

«Отцы и дети» — в этой старой теме вижу уже не только тургеневский аспект отчуждения поколений, но и противоположный ему аспект преемственности. Надо сказать, что и в отношениях автора повести с его сыном, эпизод встречи с которым описан им в эпилоге, ощущается преемственность поколений. Она и в том, что младший Левенштейн носит имя своего загубленного чекистами деда.

Тюремно-лагерная одиссея Виктора Матвеевича Левенштейна, представленная чрезвычайно одарённым автором, полна точных наблюдений и тонких оценок, и это в сущности кусок истории страны, где мы жили, кусок истории нашего поколения глазами вдумчивого человека и ответ нашим внукам и правнукам, если спросят, почему мы здесь. Однажды пережив то, что там нам выпало, надо трубить в шофар, чтобы все это познали и запомнили, ибо история, особенно в её негативных проявлениях, имеет тенденцию повторяться.

Оцените пост

Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (ещё не оценено)
Загрузка...

Поделиться

Автор Редакция сайта

Все публикации этого автора