Два голоса одной эмиграции

11 августа 2026 года русскоязычный Нью-Йорк потерял двух своих летописцев — журналиста Александра Гранта и певца Михаила Гулько. Один вёл хронику этого мира пером, другой — голосом и музыкой. Прощание с ними состоялось в один день — 16 августа: сначала с Грантом — в Синайской часовне на Квинс-Бульваре, затем с Гулько — в мемориальном доме «Лисовецкий».

Оба родились в еврейских семьях и покинули СССР по израильской визе — Гулько в 1980 году, Грант семью годами позже. Обоих эмиграция привела в Нью-Йорк: Гулько — на Брайтон-Бич, Гранта — в Квинс. Здесь они оба стали голосами одной русскоязычной Америки. И, что особенно любопытно, при жизни их называли почти одинаково: Гранта — одним из самых узнаваемых голосов русскоязычной Америки, Гулько — одним из самых узнаваемых голосов русского шансона. Голос в буквальном смысле стал частью их профессии: один звучал в радиоэфире и с телеэкрана, другой — со сцены и с пластинок.

Роднила их и тема, к которой они пришли с противоположных сторон, — преступление, тюрьма и окружавшая их криминальная романтика.

Двенадцать лет советских лагерей — на Колыме и в Коми АССР — Грант знал не по чужим рассказам. Позднее, уже в Америке, он стал одним из наиболее известных хроникёров русскоязычной организованной преступности, лично знакомым со многими её фигурами. Он писал о преступниках, судах, полиции и тюрьмах не из любопытства к экзотическому миру, а потому, что слишком хорошо знал цену несвободе.

Гулько пришёл к тому же миру совершенно иначе. Он не был судим и не сидел в тюрьме. Но именно его голос стал для нескольких поколений одним из главных проводников в мир тюремной романтики. Он выступал перед заключёнными, пел о зоне, судьбах арестантов, Колыме и Ванинском порте — о мире, которого сам не знал, но услышал от тех, кто через него прошёл, понял и сумел передать своей аудитории.

Миф о его собственном тюремном прошлом оказался удивительно живучим. На самом деле Гулько никогда не сидел и, выступая перед заключёнными, нередко пел бесплатно. Сам он объяснял это с присущей ему иронией: любил выступать «на шару», потому что тогда его точно не обманут. И в этом была одна из особенностей Михаила Гулько: он не просто исполнял песни о чужом опыте — он умел сделать его своим и вернуть его слушателю уже в форме песни.

Один документировал этот мир пером, а другой озвучивал его гитарой. Их параллель особенно ясно видна в одной точке — Колыме. Для Гранта это не было метафорой: именно там прошла часть из украденных у него лет. В репертуаре Гулько «Колыма» — один из самых узнаваемых номеров, наряду с «Ванинским портом», который называют неофициальным гимном колымских этапов. В этом и заключается главный парадокс: один говорил о мире, который знал из собственного опыта, другой — о мире, который познавал через рассказы тех, кто через него прошёл. И оба оказались убедительны для людей, которым эта память была близка.

Они были двумя фигурами одной эмиграции — летописцем и шансонье. Их пути пересеклись и в эфире: Гулько однажды стал гостем программы Гранта. Символичнее трудно придумать: журналист, записывавший историю эмиграции, беседовал с певцом, который эту историю пел. Оба принадлежали к поколению, для которого израильская виза была одной из немногих легальных дверей на Запад. Оба осели в одном городе. Оба десятилетиями говорили с одной и той же аудиторией — с людьми, которые уехали из СССР, начинали жизнь заново, открывали рестораны и магазины, слушали радио, читали русские газеты, ходили на концерты и постепенно старели вместе с городом.

Гулько был не только исполнителем русского шансона. Его песни стали частью культурной памяти эмиграции — они сопровождали жизнь русскоязычной Америки десятилетиями. В его судьбе эмиграция была не просто географическим переездом, а разрывом с советским прошлым и началом другой жизни.

Грант эту жизнь описывал — фиксировал её преступления, скандалы, политические страсти и повседневность; его газетные полосы, радиоэфиры и телепередачи стали своеобразным дневником русскоязычного Нью-Йорка. Гулько эту жизнь озвучивал — его песни звучали в ресторанах Брайтон-Бич, на домашних магнитофонах и за застольями, неся не только криминальную романтику, но и тоску по исчезнувшему миру. Но оба делали одно и то же: сохраняли то, что постепенно исчезало.

Их Нью-Йорк был городом эмигрантов, который сегодня уже во многом стал историей. Менялись районы, закрывались русские газеты, уходили старые рестораны, исчезали привычные места встреч. Уходили люди, для которых этот город когда-то стал началом второй жизни. Грант и Гулько продолжали говорить с этим городом почти до конца.

При этом масштаб их влияния был различным — и здесь важно быть точным. Аудитория Гранта — прежде всего русскоязычный Нью-Йорк: город, чьи газеты, радио и телевидение он обслуживал почти сорок лет. Кое-что из написанного о нём выходило и за пределы одного города — в 1994 году The New Yorker назвал Гранта в числе журналистов, к которым обращались за сведениями о русской мафии, — но это была известность внутри одной узкой темы, а не широкая популярность. Гулько же приобрёл известность далеко за пределами эмиграции — его песни знали по всему русскоязычному миру. С 1993 года он регулярно приезжал с концертами в Россию, в том числе выступал в тюрьмах, в 2002 году поэт Михаил Танич вручил ему диплом «Академик шансона», а в 2007-м он стал лауреатом премии «Шансон года» и выступил на гала-концерте в Кремле.

Их эпоха уходит вместе с людьми, которые её создали и помнили.

Голос — на плёнке, в подшивках, на пластинках — остаётся.

Для одного он остался голосом города. Для другого — голосом языка.

Александр Грант и Михаил Гулько — два имени одной истории. Один сохранил для нас Нью-Йорк своей эпохи. Другой вынес голос этой эмиграции далеко за пределы города.

Олег ЮНАКОВ