О невозвращенце - дирижере Кирилле Кондрашине, и не только о нем

Кирилл Кондрашин. Фото: muzobozrenie.ru

Об одном из крупнейших дирижеров XX столетия — Кирилле Петровиче Кондрашине — мне довелось впервые упомянуть в статье о Тринадцатой симфонии Д. Д. Шостаковича (ЕМ № 469). Композитор, прослушав Третью симфонию Густава Малера, был восхищен дирижерским мастерством Кирилла Кондрашина. Тогда он решил доверить именно ему первым озвучить свою Четвертую симфонию, которая пролежала двадцать пять лет в полном забвении. Кондрашин и на этот раз подтвердил высокий класс дирижерского искусства. После этого Шостакович предложил ему подготовить к первому прослушиванию свою Тринадцатую симфонию. С этой задачей Кондрашин также блестяще справился. К намеченному сроку симфония была полностью готова к исполнению.

18 декабря 1962 года в переполненном Большом зале Московской консерватории состоялась премьера Тринадцатой симфонии. Ее исполнил оркестр под управлением Кирилла Кондрашина. Симфония произвела ошеломляющее впечатление на слушателей. Зал долго аплодировал виновникам торжества: Шостаковичу, Евтушенко и Кондрашину.

Вслед за Москвой симфония зазвучала в Минске, Горьком, Новосибирске, Волгограде. В Ленинграде она была исполнена под управлением Кондрашина. За рубежом первой о ней сообщила американская газета Daily Worker, однако исполнить произведение в США стало возможным лишь после того как виолончелист Мстислав Ростропович, приехав на гастроли, тайно привез с собой экземпляр партитуры. Кстати сказать, знаменитый импресарио Сол Юрок предлагал советским властям любые деньги за трехмесячные гастроли Кондрашина с оркестром в Нью-Йорке для исполнения Тринадцатой симфонии Шостаковича. Предложение, как и следовало ожидать, было отклонено.

***

Кирилл Кондрашин родился 6 марта 1914 года в Москве в семье музыкантов. Отец, Петр Андреевич, скрипач-самоучка, играл в оркестре Сергея Кусевицкого и в еврейском театре у Льва Пульвера. Мать, Анна Михайловна Тамина, из рижской еврейской семьи (дочь адвоката), окончила Петербургскую консерваторию, выступала в оркестре Кусевицкого. В 1918 году стала первой женщиной в оркестре Большого театра, а позже играла в симфоническом ансамбле Персимфанс. Кирилл с шести лет занимался на фортепиано, потом учился в музыкальной школе. В семнадцать поступил в Московскую консерваторию — в класс оперно-симфонического дирижирования к Борису Хайкину. После окончания в 1936 году он начал работать дирижером в Малом театре оперы и балета в Ленинграде.

В 1941 году, когда фашистская Германия напала на Советский Союз, Кирилл Кондрашин вступил в коммунистическую партию. В те тяжелые дни он, как и многие молодые интеллигенты, искренне хотел быть рядом с теми, кто помогал стране, и видел в этом свой моральный долг. Со временем вера угасла: он глубоко разочаровался в политике партии и ее реальной практике. Мысль о выходе из рядов КПСС все чаще посещала его,

но такой шаг в те годы автоматически означал объявить себя диссидентом — с неизбежным отлучением от любимого дела, от оркестров, от сцены. Этого он не мог себе позволить: музыка была для него всем. Лишь когда Кондрашин покинул страну в 1978 году, вместе с ней он «покинул и партию», которая давно стала для него тяжелым и ненужным бременем.

В конце 1943 года Кондрашина пригласили возглавить оркестр Большого театра. Там началось его плодотворное сотрудничество с режиссером Борисом Александровичем Покровским, которое подарило театру несколько выдающихся постановок новых опер. Сам Покровский в своей книге “Моя жизнь — опера” вспоминал об этом с теплотой: “Мы подружились с Кондрашиным и подарили Большому несколько знаменитых спектаклей, которые были удостоены самых высоких наград”. А чуть дальше он уточнил: “одну — за постановку оперы «Вражья сила» (Сталинскую премию первой степени), вторую — за

«Проданную невесту» (премию второй степени)”.

В годы работы в Большом театре, в 1949 году, Кондрашин организовал новый оркестр — Московский молодежный симфонический оркестр, который вскоре ярко заявил о себе: под его управлением коллектив завоевал Большой приз (Гран-при) и Золотую медаль на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Будапеште. Из этого оркестра впоследствии вышли многие выдающиеся музыканты, ставшие гордостью советской исполнительской школы. Но уже в 1950-м тень коснулась Кондрашина: его обвинили в покровительстве еврейским музыкантам оркестра. Некая Шароева направила письмо в ЦК ВЛКСМ, где прямо указывала на “засилье евреев-скрипачей” и задавала провокационный вопрос: почему в оркестре, которым руководит К. П. Кондрашин, так “странно” решаются кадровые вопросы? Ответ, по ее мнению, был очевиден: отец дирижера — кантонист, мать — еврейка, а к тому же концертмейстер Реантович — его лучший друг. Как именно отнесся Кирилл Петрович к этой кляузе — достоверно неизвестно. Скорее всего, он просто отмахнулся от нее, предпочтя не тратить силы на бессмысленную борьбу с доносом, а сосредоточиться на том, что действительно имело значение: с 1950 года он начал преподавать дирижерское мастерство в Московской консерватории, где в 1976-м ему было присвоено звание профессора.

Несмотря на громкие успехи, премии и внешнее признание, в душе Кондрашина все сильнее росло ощущение неудовлетворенности работой в Большом театре. Он сам позже признавался: “Я почувствовал, что реализовать свои уже сложившиеся принципы в Большом театре не смогу… Я стал подумывать об уходе из театра”. В 1956 году, к немалому удивлению коллег, он покинул театр. С тех пор Кондрашин полностью посвятил себя симфоническому дирижированию, выбрав путь, который позволял ему оставаться верным собственному художественному идеалу.

Спустя два года, в 1958-м, в Москве прошел Первый международный конкурс имени П. И. Чайковского — событие, которое стало настоящим культурным прорывом в разгар «холодной войны». В третьем туре американский пианист Ван Клиберн исполнил Первый фортепианный концерт Чайковского в сопровождении оркестра под управлением Кирилла Кондрашина. Аккомпанемент был настолько чутким и вдохновенным, что Клиберн позже не раз повторял: именно благодаря Кондрашину он смог достичь той вершины, которая принесла ему победу и мировую славу. Этот триумф резко поднял популярность молодого американца в Советском Союзе — и не только там.

Дмитрий Шостакович, Кирилл Кондрашин и Евгений Евтушенко. Фото: muzobozrenie.ru

Вернувшись в США, Ван Клиберн выступил с несколькими концертами, однако все они провалились из-за плохого аккомпанемента дирижера. Тогда он обратился к Хрущеву с просьбой разрешить Кондрашину с оркестром выезд в США для совместных гастролей. Разрешение было дано

— и последовало незабываемое турне по разным городам Америки, где дуэт пианиста и дирижера вызывал восторг публики. Именно эти выступления сделали Кондрашина первым советским дирижером, по-настоящему известным на Западе. А в завершение поездки их обоих пригласили в Белый дом, где президент США Дуайт Эйзенхауэр тепло принял Вана Клиберна и Кирилла Кондрашина.

Ван Клиберн всегда был желанным гостем в Советском Союзе — его гастроли становились настоящим праздником для публики и музыкантов. Приезжая в 1960, 1962, 1965 и 1972 годах, он неизменно выступал с оркестром под управлением Кирилла Кондрашина, помня его как выдающегося дирижера-аккомпаниатора, чья чуткость и мастерство делали каждое совместное исполнение незабываемым. Сыграть с Кондрашиным в роли солиста считалось честью для любого исполнителя. В разное время под его управлением выступали Давид Ойстрах, Святослав Рихтер, Мстислав Ростропович, Эмиль Гилельс, Леонид Коган и многие другие звезды советской исполнительской школы.

В 1960 году Кирилл Кондрашин возглавил симфонический оркестр Московской филармонии — коллектив, который под его руководством вскоре обрел новый блеск и глубину. Сам он позже признавался: “Моя сильная сторона — педагогическая работа с оркестром: заставить смотреть на привычное свежими глазами в отношении нюансировки, в отношении баланса и так далее”. Уже на первой репетиции Кондрашин открыто изложил музыкантам свои принципы дирижирования — те самые, которые он вынашивал годами. Он просил их принять во внимание каждую деталь. Попутно дирижер рассказал, что, в отличие от многих коллег, работает без палочки — полагаясь исключительно на отточенные, выразительные жесты рук и мимику лица. Именно так ему удавалось устанавливать с оркестром полное, почти интуитивное взаимопонимание. Музыканты отнеслись к словам руководителя с уважением и серьезностью. Результат не заставил себя ждать: уже первые концерты под его управлением зазвучали по-новому — свежо, тонко, убедительно. Вскоре оркестр Московской филармонии вошел в число ведущих симфонических коллективов страны.

Играет Ван Клиберн. Фото: 100philharmonia.spb.ru

Начиная с 1963 года, оркестр Московской филармонии под управлением Кондрашина устремился в мир: гастроли охватили около 50 стран. Только в нью-йоркском Карнеги-Холл они исполнили 18 сложнейших программ. Несколько раз в 60-е и 70-е годы оркестр Кондрашина выходил на сцену легендарного Золотого зала Венского Музикферайна — одного из самых прославленных филармонических храмов мира. Имя Кондрашина обрело международную известность. По контрактам, заключенным через Госконцерт, он стоял за пультом многих прославленных коллективов мира: Лондонского филармонического и Лондонского симфонического оркестров, оркестра Парижской консерватории, Оркестра де Пари, Национального оркестра Франции, Чешского филармонического оркестра и многих других. Не раз он дирижировал лучшими американскими оркестрами во время гастролей в США. В 1965 году Кондрашину присвоили звание народного артиста РСФСР, а в 1972-м — народного артиста СССР. В 1973 году оркестру Московской филармонии был присвоен почетный статус Академического.

Особое внимание Кондрашин уделял созданию собственного дирижерского стиля. Ему удалось добиться, чтобы оркестр под его управлением был узнаваем почти с первого такта. Накопленный опыт он щедро передавал участникам созданного им молодежного оркестра и студентам дирижерского факультета Московской консерватории, где преподавал. В целях популяризации дирижерского искусства Кондрашин выступал на радио и телевидении. Им было издано четыре книги, в которых всесторонне рассматривались проблемы дирижерского мастерства. Он был, пожалуй, одним из крупнейших теоретиков дирижерского искусства XX века.

***

У Кирилла Петровича Кондрашина было два по-настоящему близких, задушевных друга — всемирно прославленный скрипач Давид Федорович Ойстрах и великий композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович. С Ойстрахом судьба свела его вскоре после Первого международного конкурса дирижеров в Ленинграде. В 1938 году молодой, еще мало кому известный оперный дирижер Кондрашин занял на том конкурсе третье место. Прошло всего два месяца — и Давид Федорович, видимо, высоко оценивший его выступление, порекомендовал Московской филармонии пригласить Кондрашина для совместного исполнения концертов Мендельсона. Так началось их сотрудничество, переросшее в глубокую и долгую дружбу. Уже с первых встреч Кондрашин был покорен душевным складом Ойстраха. Позже он писал: “Если бы можно было собрать воедино все качества Давида Федоровича и определить их одним словом, я сказал бы, что это слово — доброта. Из него буквально струится доброжелательность к людям — стоял ли он на эстраде или общался в быту”. Тридцать шесть лет они выступали вместе. За эти годы прозвучало неисчислимое множество скрипичных концертов — и с каждым разом их творческая связь становилась все прочнее, а человеческая дружба — чище и глубже.

Ойстрах, в свою очередь, безмерно ценил дирижерское искусство друга. Поздравляя Кондрашина с шестидесятилетием, он говорил о масштабности и эмоциональной силе его интерпретаций, о виртуозной отделке деталей, о редком даре подчинять себе оркестр и вести его как единое живое существо. В начале 1960-х Давид Федорович решился осуществить давнюю мечту — освоить дирижирование. “Большую роль в моем становлении как дирижера сыграл Кондрашин”, — признавался он впоследствии. В эти годы Ойстрах особенно убедился в выдающихся педагогических способностях друга. С болью в сердце воспринял Кондрашин скорбную весть о кончине Давида Федоровича Ойстраха. Смерть настигла великого скрипача сразу после концерта, 24 октября 1974 года на гастролях в Амстердаме.

Не прошло и года после ухода Давида Ойстраха, как Кондрашин потерял второго из самых близких друзей — Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Их дружба родилась в работе над Тринадцатой симфонией. Вскоре после ее премьеры Шостакович доверил Кондрашину первое исполнение вокально-симфонической поэмы “Казнь Степана Разина”. С тех пор Кирилл Петрович всей душой полюбил музыку Шостаковича. Он неустанно играл его сочинения — в Советском Союзе, на гастролях за рубежом и позже, уже в эмиграции.

Кондрашин вошел в историю как первый в мире дирижер, исполнивший все пятнадцать симфоний Шостаковича единым циклом — и в концертных залах, и в студийных записях.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович ушел из жизни 9 августа 1975 года. Власти не решились объявить о смерти опального композитора, пока Л. И. Брежнев отдыхал в Крыму; официальное сообщение появилось лишь через два дня. Но многие уже знали правду — из передач «вражеских голосов». В те дни Кондрашин дирижировал по вечерам оркестром Киевской филармонии в Дзинтари, на Рижском взморье. Скрипачка Элла Спичко, тогда участница Иерусалимского симфонического оркестра, вспоминала позже: “Придя 10 августа на концерт, я узнала, что накануне видели Кондрашина полуодетым, всклокоченным, метавшимся по набережной. Вечером на сцене заплаканный Кирилл Петрович объявил слушателям о случившемся и об изменении программы. Гидон Кремер солировал в концерте Сибелиуса, затем прозвучала Десятая симфония Шостаковича. Кондрашин дирижировал со слезами на глазах — гениально. Никто не аплодировал — такова была просьба Кирилла Петровича. Сразу после последней ноты, не поворачиваясь к публике, он ушел со сцены”.

В репертуаре Кирилла Кондрашина большое место занимала музыка Густава Малера — “венского гения”. Интерес к Малеру у него появился еще в первой половине 1930-х, когда он работал в Ленинграде. Там несколько дирижеров, близких к известному музыковеду Ивану Ивановичу Соллертинскому (большому поклоннику Малера), регулярно исполняли его симфонии. Общение с этими людьми и их энтузиазм заразили молодого Кондрашина — так в нем зародилась настоящая любовь к творчеству Малера, которая осталась с ним на всю жизнь.

Кирилл Кондрашин. Фото: VK

Пожалуй, здесь уместно сказать о феноменальном и незаурядном человеке, каким, безусловно, являлся Густав Малер. Будущий композитор, дирижер, оперный режиссер родился 7 июля 1860 года в маленьком местечке Калиште в чешской Баварии, в скромной еврейской семье. Уже через год родители перебрались в соседнюю Йиглаву — живой провинциальный городок с давними музыкальными традициями. Там был театр, где, помимо драматических постановок, изредка ставили оперы, шумели ярмарки, а по улицам шагал военный духовой оркестр. Музыка звучала повсюду. В четыре года Густав уже подбирал на губной гармошке мелодии, подслушанные на улице. К шести годам он уверенно сидел за фортепиано, а в десять дал свой первый сольный концерт в Йиглавском театре. В 1875 году юноша поступил в Венскую консерваторию. Учился он блестяще, неизменно получая награды и похвалы профессоров. В нем видели будущего выдающегося пианиста; его же композиторские опыты не находили понимания у профессоров. В 1881 году Малер отправил на конкурс имени Бетховена свою “Жалобную песнь” — сочинение, в которое вложил всю душу. Произведение отвергли. Этот отказ стал для него тяжелым ударом, после которого он на время отложил перо и решил искать себя на другом поприще — за дирижерским пультом.

В поисках достойного места Малер вынужден был покинуть Вену и пуститься в странствия по провинциальным сценам. Первым пристанищем стала Любляна, где он занял скромную должность капельмейстера в оперном театре. Затем последовали Ольмюц и Кассель, а после — Прага. Именно там, в Пражском немецком театре, Малер впервые явил себя в полной мере: поставил моцартовского “Дон Жуана”. Чтобы добиться

подлинного единства, он решился на смелый шаг: взял на себя сразу обе роли: и дирижера, и режиссера. Спектакль стал триумфальным.

Густав Малер. Фото: sloosh.io

Из Праги путь привел его в Лейпциг — заменить заболевшего Артура Никиша на посту музыкального директора. А уже через год Малер оказался в Будапеште, возглавив тамошнюю оперу. В январе 1891-го его позвали в Гамбургский городской театр. Там в 1892 году он осуществил постановку “Евгения Онегина”. На премьере присутствовал сам Чайковский. Композитор был потрясен: после спектакля он назвал Малера “не просто талантливым, а по-настоящему гениальным дирижером”. Успех “Онегина” лишь укрепил славу Малера. Последовали другие яркие постановки, восторженно принятые гамбургской публикой. Молва о нем вышла далеко за пределы города — и вскоре пришло приглашение, о котором он мечтал: место в Венском придворном оперном театре. Перед отъездом в Вену Малер отправился в Париж на давно запланированный концерт. Там, среди артистической богемы, произошла встреча, перевернувшая его жизнь. Он познакомился с Альмой Марией Шиндлер — молодой, ослепительно красивой девушкой двадцати двух лет, на девятнадцать лет моложе его. Разница в возрасте не стала преградой: после нескольких встреч между ними вспыхнули сильные чувства, вскоре переросшие в брак (в 1902 году). В этом союзе родились две дочери — Мария Анна и Анна Юстина.

Вернувшись в Вену и вступив в должность дирижера, а через несколько месяцев — директора придворной оперы, Малер сразу собрал музыкантов оркестра. В твердой, но вдохновенной беседе он изложил свои условия: строгие требования к дисциплине, точности, самоотдаче — правила, без соблюдения которых ни один спектакль не будет признан им подлинным произведением искусства. Только при полном воплощении его идеала опера могла стать тем, чем должна быть: единством музыки, сцены и человеческой души. За десять лет (1897-1907) он радикально преобразил театр. Под его руководством поставили 33 новые оперы, обновили или переосмыслили более 50 постановок, добились гармонии между музыкой и сценой, подняли исполнительский уровень до небывалых высот. Почти все премьеры встречали триумфом. Благодаря этим реформам Венская опера стала одной из лучших в мире.

Еще молодые, но уже гении: Мстислав Ростропович, Дмитрий Шостакович и Святослав Рихтер. 1 ноября 1968 г. Фото: .livejournal.com

В начале 1903 года тлевшая до поры антисемитская враждебность в Венской придворной опере разгорелась с новой силой. Недоброжелатели открыто требовали: еврей не должен занимать столь высокий пост — директора. Венская пресса подхватила травлю — Малера обвиняли в диктаторстве, в чрезмерной жесткости, в том, что он якобы разрушает традиции. Под этим прессом работать становилось невыносимо. В 1907 году он подал прошение об отставке и уехал с семьей на загородную виллу в Майерлинг, надеясь обрести покой. Но покой обернулся трагедией. Старшая дочь Мария Анна (ей было всего четыре года) заболела скарлатиной, и после десяти дней тяжких мучений умерла 12 июля 1907 года. Малер пережил эту потерю как удар, от которого не оправился уже никогда.

Врачи, обследовавшие его вскоре, обнаружили врожденный порок сердца и настоятельно советовали резко сократить нагрузки, избегать переутомления. Он не послушался. Вскоре пришло предложение из Америки: возглавить “Метрополитен-оперу” в Нью-Йорке. Малер принял его, переехал с семьей за океан (1907-1908), где проработал недолго, но ярко. Затем он стал главным дирижером Нью-Йоркского филармонического оркестра — это была его последняя дирижерская должность. Он трудился неистово, пренебрегая всеми предостережениями врачей, не умея чередовать работу с отдыхом. 21 февраля 1911 года, во время концерта в Карнеги-холл, Малер потерял сознание прямо за пультом и рухнул. Его в тяжелом состоянии перевезли в Европу. В Париже лучшие специалисты пытались спасти его от развившегося инфекционного эндокардита, но безуспешно. Из Парижа его доставили в Вену, в санаторий Лева, где 18 мая 1911 года, в возрасте пятидесяти лет, он скончался.

Густав Малер. Работа Огюста Родена. Фото: wikimedia.org

Несмотря на ранние неудачи на поприще композиции, Густав Малер никогда не оставлял сочинительства. Параллельно с напряженной дирижерской деятельностью он продолжал творить, и с годами это занятие все более властно завладевало его душой. В 1888 году родилась Первая симфония — произведение, которое вскоре снискало признание. Со временем симфоний стало десять (последняя осталась незавершенной). “Симфонии исчерпывают содержание всей моей жизни, — признавался Малер, — я вложил в них все, что испытал и выстрадал”. Когда материальные обстоятельства, наконец, позволили, он выстроил на берегу озера виллу, а поодаль от нее — скромный рабочий домик. В нем едва помещались маленький стол для нот, пианино да печь. В этих аскетических условиях, среди тишины и уединения, рождались творения, которые потрясли и перевернули весь симфонический мир своего времени. После смерти композитора его музыка еще недолгое время звучала в концертных залах. Но с приходом к власти нацистов в Германии произведения Малера были запрещены. Лишь после окончания Второй мировой войны они вновь обрели голос и уже никогда более не умолкали.

***

Кирилл Кондрашин всей душой полюбил музыку Густава Малера. С подлинной страстью и неутомимой преданностью он стремился донести ее до слушателей: ему удалось записать почти весь симфонический цикл композитора — все симфонии, кроме незавершенной Десятой. Эти интерпретации звучали в концертных залах Советского Союза, на зарубежных сценах и уже в годы эмиграции. В 1974 году Международное Малеровское общество в Вене удостоило Кондрашина высокой чести — Большой золотой медали — за выдающийся вклад в популяризацию и глубокое раскрытие наследия Малера.

***

В одном из интервью Альфреда Шнитке спросили о его любимом композиторе. Он ответил: “В первую очередь, Иоганн Себастьян Бах и Густав Малер”. Дмитрию Шостаковичу был задан вопрос в несколько иной форме: “Если бы вам пришлось провести остаток жизни в полном одиночестве на необитаемом острове и разрешили взять с собой лишь одну партитуру, какую бы вы выбрали?” Шостакович без колебаний назвал “Песнь о Земле” Малера — симфонию-кантату. Оба высказывания подчеркивают исключительное значение музыки Густава Малера для двух выдающихся композиторов второй половины XX века.

Композитор Альфред Шнитке. Фото: arzamas.academy

***

Из Иерусалима прибыл раввин, чтобы совершить молитву над могилой Густава Малера. Перед началом обряда, стоя у края могилы, он произнес:

“Здесь похоронен Густав Малер.

Куда больше, чем композитор.

Истинный пророк ушедшей нашей эпохи. Он выразил то, что никто не сумел передать словами, коснувшись самых возвышенных сфер души”.

Коротко. Разумно.

Продолжим рассказ о Кирилле Кондрашине — и обратимся к эпизоду, связанному с его коллегой и глубокоуважаемым им человеком, Геннадием Рождественским, главным дирижером Большого симфонического оркестра Центрального телевидения и Всесоюзного радио (БСО). Речь пойдет о вынужденном уходе Рождественского с этого поста — истории, подробности которой стали известны благодаря его собственному эссе под названием “Еврейская сага”. Все началось в 1970-е годы, когда в Советском Союзе евреям впервые за долгое время разрешили выезд в Израиль. Семеро музыкантов оркестра подали заявления об увольнении в связи с предстоящим отъездом. Новость мгновенно дошла до председателя Госкомитета по телевидению и радиовещанию С. Г. Лапина. Он немедленно вызвал к себе Рождественского. Опасаясь, что за первыми семью последует цепная реакция и оркестр, лишившись значительной части состава, просто прекратит существование, Лапин изложил маэстро свое видение единственно возможного выхода: полностью «очистить» коллектив от евреев, а затем объявить всесоюзный конкурс и заново укомплектовать оркестр музыкантами иной национальности. Рождественский, выслушав это предложение, спросил: “А в чем же может заключаться моя помощь?” Лапин пояснил без обиняков: маэстро надлежит представить начальству “объективные” материалы о надуманных нарушениях каждого из сорока двух оставшихся в оркестре евреев.

Известный дирижер и достойный человек Геннадий Рождественский. Фото: Lenta.ru

Дальнейшие выводы — уже не его забота. Геннадий Николаевич отказался. Последовали несколько настойчивых напоминаний в духе “А вы не передумали?” — после чего Рождественский подал заявление об уходе с поста главного дирижера БСО.

Вскоре он нашел достойную работу — такие люди долго не остаются невостребованными. А что же стало с самим оркестром? На место Рождественского Лапин поставил своего ставленника — Владимира Федосеева, прежде возглавлявшего оркестр народных инструментов. Уже на первых репетициях стало очевидно, что новый руководитель недостаточно компетентен для работы с симфоническим коллективом. Ведущие музыканты не скрывали своего недоумения и высказывались об этом открыто. В ответ Федосеев, заручившись поддержкой все того же Лапина, представил к увольнению двадцать пять своих критиков. Это вызвало настоящее возмущение во всей музыкальной Москве. Не остался в стороне и Кирилл Кондрашин. Будучи членом партии, он обратился в ЦК КПСС с письмом, в котором требовал предотвратить расправу над музыкантами и не допустить развала одного из лучших оркестров страны. Ответа не последовало. Именно тогда Кондрашин написал горькие строки, ставшие для него итогом долгих раздумий: ”Это была моя последняя попытка своей партийностью повлиять на события. Я понял, что мнение специалиста игнорируется во всей советской культуре в целом”. Тогда-то и зародилась в нем мысль навсегда покинуть страну — и вместе с нею свое членство в партии.

Однако в середине 1970-х у Кондрашина появилась причина куда более веская и трагическая, чем все прежние разочарования: он начал терять слух. Дирижировать становилось все труднее. Он уже не всегда мог расслышать тонкие нюансы, не всегда вовремя улавливал вступления инструментов, и связь с оркестром, прежде почти телепатическая, постепенно ослабевала. Признаться в этом он не мог — ни коллегам, ни даже близким. Для дирижера такого уровня потеря слуха означала не просто профессиональную беду, а подлинную катастрофу. За границей же положение выглядело иначе. Ссылаясь на незнание языка, он всегда мог держать рядом переводчика, который незаметно и тактично помогал ему преодолевать растущую пропасть между замыслом и его воплощением. Это давало надежду, что болезнь еще какое-то время удастся скрывать от посторонних глаз.

В начале декабря 1978 года Кирилл Кондрашин приехал с женой в Амстердам для работы с прославленным оркестром Концертгебау. Через несколько дней, ранним утром, тайком от супруги он встретился с двумя голландскими друзьями и вместе с ними отправился в полицию. Там он заявил о своем намерении остаться в Нидерландах навсегда. Когда дирекция оркестра Концертгебау узнала об этом, она отреагировала мгновенно и с редким благородством: специально для Кондрашина была учреждена должность второго главного дирижера.

Еще в сентябре 1975 года, во время работы с оркестром Концертгебау в Амстердаме, Кирилл Кондрашин познакомился с Нолдой Брукстра — талантливым музыковедом и редактором радио. Между ними быстро установились близкие, теплые отношения. Позже, уже обосновавшись на Западе, Кондрашин женился на Нолде. К тому времени она стала его постоянной спутницей в Амстердаме. Брак оказался удачным: в семье сразу сложились добрые и уважительные отношения. Чтобы свободно общаться с мужем, Нолда каждый день посвящала 4-5 часов изучению русского языка и в итоге овладела им в совершенстве. Получив долгожданную творческую свободу, Кондрашин за два года и три месяца жизни на Западе успел выступить со множеством самых знаменитых оркестров Европы и США. Он исполнял произведения своих любимых композиторов — Малера и Шостаковича, а также Бетховена, Брамса, Чайковского и многих других. Несмотря на чрезвычайно плотный гастрольный график, маэстро нашел время написать новую книгу.

7 марта 1981 года в Амстердаме должен был состояться дневной симфонический концерт. Однако в самый день выступления дирижер внезапно отказался от участия из-за конфликта с руководством. Тогда Кириллу Кондрашину предложили срочно заменить его и продирижировать Первой симфонией Малера. После недолгих колебаний он согласился. Это стало его последним выступлением. Через несколько часов после окончания концерта Кирилл Петрович Кондрашин скоропостижно скончался от инфаркта в возрасте 67 лет. Его похоронили в Амстердаме, на кладбище Вестерфельд.

Нолда Брукстра сделала все возможное, чтобы сохранить память о муже. Она основала Фонд Кирилла Кондрашина и организовала Международный конкурс молодых дирижеров его имени. Кроме того, она перевела на голландский язык последнюю книгу Кондрашина и издала ее со своими комментариями.

Оставшись на Западе, Кирилл Кондрашин был полностью вычеркнут из официальной советской музыкальной истории. Его видеозаписи и пластинки изъяли из продажи и эфира, имя маэстро исчезло из концертных афиш и учебников. Но наступили новые времена и вновь пробудился живой интерес к личности и творчеству Кирилла Петровича Кондрашина. В 2014 году в России широко отмечали его столетний юбилей. На телеканале “Культура” вышла большая передача Сати Спиваковой, полностью посвященная Кондрашину. В ней приняла участие его первая жена Нина Леонидовна Кондрашина. Она откровенно рассказала о главных причинах, побудивших мужа остаться за границей и стать невозвращенцем. В программе также прозвучали сохранившиеся записи выступлений маэстро с оркестром, в том числе с легендарными солистами — Давидом Ойстрахом и Святославом Рихтером. Национальный филармонический оркестр под управлением Владимира Спивакова посвятил юбилею Кондрашина специальный концерт, в программе которого прозвучали произведения Брамса, Стравинского и Бетховена. А к 110-й годовщине маэстро его чествовал Большой театр: под управлением А. Дмитриева был исполнен виолончельный концерт Дворжака, где партию солиста блестяще сыграл внук Кирилла Кондрашина — П. П. Кондрашин.

Кирилл Петрович регулярно поддерживал связь со своими сыновьями от первого брака. Горько осознавать, что он ушел из жизни, так и не узнав, насколько успешно сложилась их судьба. Старший сын, Петр Кириллович Кондрашин, стал одним из ведущих звукорежиссеров страны. В 1987 году он основал кафедру звукорежиссуры в Институте имени Гнесиных. Младший сын, Андрей, посвятил себя музыке. А внук маэстро — Петр Кондрашин — вырос ярким музыкантом: он стал лауреатом международных конкурсов и занял почетную должность первого концертмейстера группы виолончелей оркестра Большого театра.

Исаак Дондик