«Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»
С тех пор, как Кант записал эти слова, человечество существенно продвинулось в изучении звездного неба. Однако даже и сегодня, после получения данных, предоставляемых телескопом Джеймс Уэбб, изумление этим зрелищем не ослабевает.
Между тем в отношении морального закона, удивление вызывает сегодня не столько он сам, сколько отсутствие какого-либо представления о нем среди широких масс западного общества.
Еще в 60-х годах XIX века Достоевский не раз обращал внимание на новую генерацию адвокатов, не просто оправдывавших преступление «социальными условиями», но выводящих сами эти преступления чуть ли не как морально необходимые («Теперь адвокат скажет вам, что виновата среда, условия, воспитание, что человек не мог поступить иначе…»).
Тогда же, собственно, зародилась и революционная этика, усматривающая в «нравственном законе» в лучшем случае предрассудок, в худшем – лицемерие или даже эксплуататорскую манипуляцию.
«Совесть — это болезнь, — утверждал Максим Горький, — и как всякая болезнь, она должна быть изжита».
Маркс называл совесть «внутренним голосом общества в человеке», т.е. видел в ней прямо противоположное тому, чем она является.
Неудивительно, что ему показалось естественным заполнить этот голос собственными измышлениями, а уже уверовавший в них Ленин объявил «нравственным то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества».
Таким образом, отметая совесть как «буржуазное лицемерие», коммунисты одновременно пользовались ее альтернативным суррогатом – «единственно верной» идеологией дуалистического толка. Мир распался в глазах социалистов на угнетателей и угнетенных, представленных на первых порах пролетарием.
Однако после того, как жизнь рабочих наладилась, новым левым потребовались новые мученики Истории, новые жертвы двуличного «морального закона».
«Лишь мы, работники всемирной/ Великой армии труда, /Владеть землей имеем право, /Но паразиты — никогда!» — пелось в классическом Интернационале.
Обнаружив, что общество потребления развратило «работников», неомарксист Маркузе пустился в поиски новых гегемонов и нашел их в лице именно «паразитов», в лице «меньшинств», дружно курящих травку и вместо «L’Internationale» распевающих «Imagine».
В своей программной работе «Одномерный человек» (1964) Маркузе пишет: «Однако под консервативно настроенной основной массой народа скрыта прослойка обездоленных и аутсайдеров, эксплуатируемых и преследуемых представителей других рас и цветных, безработных и нетрудоспособных».
О выдающемся революционном вкладе сексуальных меньшинств Маркузе говорит отдельно – в работе «Эрос и цивилизация». Вдохновленные этим сочинением парижские студенты открыто восстали в 1968 году против «лицемерной буржуазной морали», вызывавшей некогда умиление Канта.
Права, а точнее привилегии «меньшинств» отстаиваются революционерами не ради них самих, а ради деморализации нормативных граждан.
Так известная активистка ЛГБТ-движения Мария Гессен разъясняет: «Понятно, что гомосексуалисты имеют право на создание брачных союзов, однако я также считаю не менее очевидным и то, что институт брака вообще не должен существовать… Борьбу за право геев вступать в супружеские отношения обычно сопровождает ложь о наших планах относительно института брака как такового уже после того, как мы достигнем цели. Он должен перестать существовать».
Если на первых этапах социалистических брожений «жертва» еще подавала какие-то признаки жизненного неустройства, то от последующих гегемонов этого уже не требовалось.
«Угнетенные» необходимы «правозащитнику» в первую очередь лишь затем, чтобы вывести на чистую воду традиционное «ханжество», лживость «нравственного закона», неизменно связывающего себя с верой в Творца.
Тора призывает поддерживать нуждающихся: «Если же будет у тебя нищий кто-либо из братьев твоих, то не ожесточи сердца твоего и не сожми руки твоей пред нищим братом твоим и дай ему взаймы по мере нужды его» (Дварим 15:7).
Однако при этом нищему не следует оказывать не полагающихся ему поблажек: «нищему не угождай в тяжбе его» (Шмот 23:1-4).
Но с точки зрения революционной этики, ради «нищего», ради мученика Истории не только можно, но даже нужно нарушать эти вздорные требования.
По этой причине «нищий» может безнаказанно выносить из калифорнийского магазина любые товары на сумму не превышающую тысячу долларов. По этой причине феминистка, добровольно вступившая в половой контакт, квалифицируется как изнасилованная, если осталась им недовольна, а израильтянка, подвергшаяся 7 октября сексуальному террору, получила по заслугам от «освободителей палестины».
Ведь как учил борец за права чернокожих Малкольм Икс: «Обсуждать методы, которыми угнетенные борются за возвращение своих прав, все равно как обсуждать манеры за столом голодающего человека».
Обсуждать, и даже осуждать следует лишь «манеры» «угнетателей», лицемерно твердящих о «моральном законе».
Итак, в основе социалистической правозащитной борьбы лежит не задача защиты «угнетенных», а задача разрушения общества, пытающегося жить в соответствии с нравственным законом, вложенным в человеческую душу Творцом.
«Защита прав» занимает в этой деятельности ровно то место, которое в подворотне занимает привлечение малолеток в известную схему уличного гоп-стоп ограбления:
В безлюдном переулке ребенок подходит к прохожему и просит его снять пиджак, чтобы он мог согреться. В ответ на «проваливай», ребенок начинает вопить, и уже тогда из проема выходит громила и устанавливает справедливость.
Пять лет назад я написал статью «Безымянное бесхребетное», в которой сетовал на то, что ни на одном языке левые не прозваны каким-то хлестким и емким словом.
«Современные левые и правые не в состоянии понять друг друга, как не в состоянии понять друг друга членистоногие и позвоночные. Но понять, кто из них кому соответствует, совсем не трудно; во всяком случае, не менее трудно, чем заметить, кто кому из них затыкает рот.
Но увы, не нашлось Линнея, способного присвоить этому отряду беспозвоночных точное и емкое имя. А ведь найти слово, дать имя — иногда означает пройти половину пути к победе. Произносить «Западный берег» вместо «Иудеи и Самарии», и «палестинский народ» вместо «арабское население» — значит вести успешное наступление на Израиль, значит играть на антисемитской стороне поля.
Если в левом лагере для правых людей давно нашлось прозвище «фашист», то сам этот правый «фашистский» лагерь затрудняется как-то припечатать оппонентов, т.е. как-то емко и хлестко их обозначить.
Как это ни обидно, но большей частью их именуют «либералами», т.е. именем, которое они сами себе присвоили. Иногда их зовут «антифаши», иногда «неомарксисты», чаще же просто «левые». Эти имена, конечно, вполне адекватны, но блеклы.
Лишь одна Ориана Фаллачи метко называла их «моллюсками». Но не прижилось.
Мне, таким образом, остается лишь констатировать, что современный Запад – это край безымянных бесхребетных, в котором «сброшенные с корабля современности» хордовые с тоской ожидают, когда мутная волна ислама смоет копившиеся десятилетиями марксистские нечистоты в унитаз истории».
Не думаю, что слово «гоп-стоп-кратия» приживется лучше, чем слово «моллюски», но свою пруту в копилку ревнителей звездного неба и морального закона я вложил.
Оцените пост
(ещё не оценено)
Загрузка...
