Этюд в тонах вишнёвого цвета

Франсуаза Жило, 1982 год Фото: PL Gould / Images / Getty Images

Вышедшие более полувека назад мемуары Франсуазы Жило, озаглавленные «Жизнь с Пикассо», недавно вновь большим тиражом были переизданы. Спустя 30 лет после первого издания на их основе в Америке был поставлен фильм «Выжить с Пикассо» («Surviving Picasso») с блистательным Энтони Хопкинсом в главной роли. И сейчас, спустя ещё 30 лет, уже новое поколение знакомится с незаурядными воспоминаниями ученицы, музы и спутницы Пабло Пикассо.

Написанные исключительно одарённой и высокообразованной женщиной, они с незаурядным художественным чутьём передают, а точнее, раскрывает психологический склад молодого художника, вызывая в памяти, казалось бы, несопоставимое сравнение с «Портретом художника в юности» Джеймса Джойса. Это, конечно, не аналог дебютного романа выдающегося писателя, но талантливо, и потому неброско переданное таинство творческого начала, его зарождение и растущая одержимость им подчиняющая себе все другие помыслы, роднит замечательную прозу Жило с классическим произведением Джойса. Содержащиеся в её книге психологические миниатюры, похожие на этюды художника, написанные пером, а не кистью, оказались близки большому полотну великого ирландца. Неразделённые полувековой дистанцией, они вполне могли бы обменяться рукопожатиями друг с другом. Если перекличка с одним из самых значительных авторов минувшего века носит чисто условный характер, то её близость с другой знаковой фигурой того времени была самой что ни на есть реальной.

Ей был 21 год, когда в оккупированном немцами Париже 1943 года она встретилась с Пабло Пикассо. Он был на 40 лет старше её. В тот майский день она со своей школьной подругой Женевьевой и актёром Аленом Кюни зашла в небольшой ресторанчик на левом берегу Сены, неподалёку от Собора Парижской Богоматери. Он назывался «Каталонец» и находился на улице Гранд-Огюстен (Великих Августинцев). Это было место, где собирались тогда художники и актёры. За соседним столиком в компании друзей со своей возлюбленной Дорой Маар, известным фотографом-сюрреалистом, сидел знаменитый Мастер. «По ходу обеда я заметила, — пишет Франсуаза, — что Пикассо наблюдает за нами и время от времени слегка актёрствует для нас. Было ясно, что он узнал Кюни, и отпускал реплики, несомненно, с расчётом на то, что мы их услышим. Всякий раз, говоря что-то особенно забавное, он улыбался, скорее нам, чем тем, кто сидел вместе с ним… В конце концов, Пикассо поднялся и с вазой багрово-красных вишен подошёл к нашему столику. Он предложил нам угоститься ягодами, произнеся почему-то слово «вишни» с сильным испанским акцентом». Позднее он любил говорить, что уже писал её портрет в свой голубой период ещё задолго до её рождения. Франсуазе эта судьбоносная сцена тоже врезалась в память. Она выстраивала её, словно писала картину: красный цвет вишни контрастирует с зелёным цветом её тюрбана, который перекликается с «пронзительными бронзово-зелёными глазами» нахмурившейся Доры Маар. «Ну что Куни? — спросил тогда Пикассо, подойдя к столику. — Познакомь меня со своими подругами». Ален представил своих спутниц. Узнав, что они начинающие художницы, чьи работы уже выставлялись в Париже, он пригласил их посмотреть его студию. Они приняли приглашение и незадолго до возвращения Женевьевы домой посетили его мастерскую. Прощаясь с ними, Пикассо в свойственной ему манере, не лишённой намёков, захотел продолжить контакты с заинтересовавшими его посетителями. «Если пожелаете заглянуть ко мне ещё, непременно приходите. Но только не как паломники в Мекку. Приходите потому, что я вам нравлюсь, потому, что хотите прямых, простых отношений со мной, — предупредил он. — Если вам хочется только посмотреть мои картины, то с таким же успехом можно пойти в музей».

Так всё началось. «Я часто задумывалась, — пишет Жило, — обратил бы он на меня внимание, если бы увидел одну. Когда мы были вдвоём с Женевьевой, он видел тему, проходящую через все его работы, особенно 30-х годов: две женщины, одна белокурая, другая тёмная, одна вся состоит из округлостей, другая олицетворяет своим внешним обликом свои внутренние конфликты; одна воплощающая собой для него эстетику и пластику, другая отражающая свою натуру в драматическом выражении лица. Когда мы вдвоём предстали перед ним тем утром, он увидел в Женевьеве один из вариантов внешнего совершенства, а во мне, внешним совершенством не обладавшей, какое-то беспокойство, созвучное его собственной натуре. Я уверена, что создала для него образ. Он даже заметил: «Я встречаю тех, кого писал 20 лет назад». Это определённо явилось одной из причин проявленного к нам интереса». И дальше: «Когда я увидела Пикассо через пять месяцев, у меня создалось впечатление, что я встретилась с другом, душевный склад которого мало чем отличается от моего». Он явственно проявлялся в его речи. Она была далеко не ординарной. Подобно тяге к холсту, художник чувствовал потребность к созданию литературных текстов. Он как-то признался своему товарищу Роберту Отеро: «В глубине души я сбившийся с пути поэт». Знаменитый Поль Элюар, ближайший друг Мастера, высоко отзывался о его литературном таланте. В те годы Пикассо пишет различные тексты чуть ли не ежедневно. Это стихи, несколько пьес и множество эссе. Для Франсуазы он был волшебником, творцом, глубоким философом. Своими рассуждениями и образами он завораживал её. Франсуаза сказала ему, что, если бы он не написал ни одной картины в жизни, то, пожалуй, приобрёл бы известность как философ. Пабло рассмеялся: «В детстве мать говорила мне: «Если ты изберёшь путь солдата, быть тебе генералом. Если пойдёшь в монахи, то станешь Папой Римским». Вместо этого, я избрал путь художника и стал Пикассо». Продолжая мысль его матери, можно предположить, что, стань он правителем, быть ему, похоже, большим диктатором. «Он с ранних лет, — отмечал критик, — считал себя гением и, в отличие от многих своих коллег, ему удалось убедить в этом современников. Когда женщин охватывало это чувство, они, оказываясь лицом к лицу с гением и готовые на все радости и муки, уже находились в его власти, во власти его магнетизма». В том же духе выразился и упомянутый Энтони Хопкинс: «Я уверен, что будь я женщиной, я бы легко поддался его магнетизму. Я считаю, что люди, которые излучают такую энергию и цвет, притягательны, как пламя». Этим пламенем была обожжена и Франсуаза. Она любила их долгие разговоры, которые нередко становились событиями или важными для неё уроками. Сдержанная и внимательная к деталям, она впитывала всё, что он говорил. Через годы и десятилетия, невольно входя в пространства его влияния, она часто возвращалась к тем беседам, монологам и рассказам обожаемого тогда Мастера. Он как-то заметил: «Ты слышала, как Матисс говорил: «Нужно оставлять каждому цвету свою зону распространения. В этом я с ним полностью согласен, цвет ширится. Если цвет ограничить, к примеру, обвести чёрной изогнутой линией, то тем самым уничтожишь его, по крайней мере, с точки зрения цветового языка, потому что сведёшь на нет его способность распространяться. Цвету не обязательно иметь определённую форму. Даже не желательно. Для цвета важна возможность шириться. Когда он достигает определённой точки, чуть-чуть за своим пределом, эта способность исчерпывается, и ты получаешь своего рода нейтральную зону, в которую должен попасть другой цвет, выйдя за свой предел. И тут можно сказать, что цвет дышит». Цвет нельзя обуздать – вот, о чём говорил её учитель. В этом кроется ключ к пониманию её дальнейшего творчества и в значительной степени, её поступков.

Франсуаза Жило и Пабло Пикассо. Фото: thefederal.com

Интересно, что эта же мысль, высказанная Пикассо, но применима уже не только к живописи, прозвучала у Бродского в его позднем эссе (1994г.) «Девяносто лет спустя». Оно посвящено размышлениям о стихотворении Рильке «Орфей. Эвридика. Гермес». Обращаясь к произведению 1904 года, Бродский пишет: «Можно только поражаться необычайному хитроумию двадцатидевятилетнего автора, поставившего здесь точки после каждого имени, чтобы избежать любого подобия мелодрамы. Потом смотришь на название и замечаешь, что чего-то не хватает. Я сказал «после каждого имени»? Но после Гермеса точки нет, а он — последний. Почему? Потому, что он – бог, а пунктуация — удел смертных. Во всяком случае, точка после имени бога не годится, потому что боги вечны, и их не обуздаешь. Менее всего -Гермеса, «бога странствий». Сближая по признаку смертности Орфея и Эвридику, а богу при этом не ставит, в буквальном смысле слова, никаких границ». И дальше любопытно: «Если говорить о подсказках, то эта – великолепный символ; хочется даже, чтобы это была опечатка. Но тогда это было бы божественное вмешательство…». Показательная перекличка. Когда после десяти лет совместной жизни с Пикассо пришло время разрыва с Мастером, Жило вместе с детьми оставила его, став единственной из его многочисленных женщин, сделавшей это по собственному желанию. Такое различие придало ей болезненную знаменитость, как если бы она была единственной выжившей в авиакатастрофе. Журналисты расположились тогда лагерем у её двери. Даже Пикассо был впечатлён. До этого у неё был ещё один разрыв – с отцом. Франсуаза была единственным ребёнком в богатой семье. Её, получившую образование в Кембридже и Сорбонне, родители уже видели преуспевающим юристом. Когда же она сообщила им, что бросает юриспруденцию ради искусства, отец ударил ее, лишил дохода, и попытался отправить её в психиатрическую лечебницу. Она переехала к бабушке, давала уроки верховой езды и занималась живописью. Франсуаза с немалой гордостью описывает свою привычку вставать с постели и сразу же садиться за мольберт, даже не удосуживаясь причесаться. В такой ситуации находилась эта девушка, когда встретилась с Пикассо. Расставанием с ним заканчиваются её воспоминания. Она пишет, что благодарна Пикассо за то, что «он заставил меня открыть себя и, таким образом, выжить». Свою книгу «Жизнь с Пикассо» Франсуаза Жило посвятила своему возлюбленному. Это о многом говорит, как и то, что отсутствие в её названии притяжательного местоимения «Моя» тоже не случайно. Мемуары Франсуазы Жило содержат немало интересных деталей или миниатюр, касающихся не только известных людей того времени – художников, поэтов, политиков. Среди самых примечательных психологических зарисовок есть просто восхитительная сцена: «Однажды, когда я работала над картиной, которая доставляла мне немало хлопот, я услышала тихий и робкий стук в дверь. «Да», — крикнула я и продолжала работать. По ту сторону двери я услышала тихий голос Клода: «Мама, я люблю тебя». Я хотела выйти к сыну, но не могла отложить кисти, особенно сейчас. «Я тоже люблю тебя, мой милый», — не отрываясь от работы, ответила я. Через несколько минут я снова услышала мягкий голос Клода: «Мама, я люблю твои картины». «Спасибо, милый, — ответила я. — Ты просто ангел». Ещё через минуту он снова заговорил: «Мама, твои картины прекрасны. В них есть фантазия, но это не фантастика». Его слова остановили мою руку, но я ничего не сказала. Он, должно быть, почувствовал, что я колеблюсь, и заговорил теперь уже громче: «Твои картины лучше, чем папины». Я побежала к двери, распахнула её и, обняв Клода, впустила его». Когда сын вышел, Франсуаза макнула кисть в разведённую краску и провела на белом фоне своего холста две сходящиеся диагональные линии вишнёвого и зелёного цветов, сразу же придавших ранее недостающий динамизм её преобразившемуся этюду. Все цвета её небольшого полотна, лишённые границ, образовали теперь единое целое. Она повесила его в свою спальню, чтобы никогда уже с ним не расставаться. Впоследствии она сделала блестящую карьеру художника, чьи работы со смелыми абстракциями и виртуозным использованием цвета широко известны сейчас и входят в постоянные коллекции множества храмов искусства по всему миру: Музея современного искусства в Нью-Йорке, Музее Пикассо в Антибе, музеях Вашингтона, Парижа, Тель-Авива. Через много лет на гребне своего успеха, когда её самое знаменитое произведение «Палома с гитарой» ушло на лондонских торгах Sotheby’s в 2012г. за рекордную для современных художников сумму – свыше одного миллиона долларов, арт-дилер посоветовал ей выставить на аукцион и её памятный этюд. «Сейчас — самое время», — сказал он, ни минуты не сомневаясь в её согласии. Франсуаза только улыбнулась, предложив знатоку художественного бизнеса отведать изумительные вишни, которые она обожает с давних пор. Ещё больше, чем отказом расстаться со своей работой, многолетнего собеседника Франсуазы Жило удивил её неожиданно резкий испанский акцент, прозвучавший в слове «вишня».

Борис Липецкер