Путешествие в «обратно»

0

Иногда просто выживание — самая трудная вещь на свете.

Рэйчел Мид

Мы должны знать об этих хороших людях, помогавших евреям во время Катастрофы. Мы должны учиться у них и помнить их с благодарностью и надеждой.

Эли Визель

Регина и Шмуэль Кенигсвайн

Регина и Шмуэль Кенигсвайн

В тот день Моше Тирошу предстояла нелегкая встреча. Встреча с прошлым. Переехав жить в Израиль, о чем мечтали еще его отец и дед, он, переживший Холокост, имел возможность получить психологическую помощь от центра «Амха». Туда он и направлялся сейчас на беседу с психологом.
Его встретила молодая приветливая женщина, которая, желая познакомиться с ним, попросила рассказать о себе и о том, что ему пришлось пережить. И тогда Моше Тирош начал путешествие в «обратно», воспроизводя вслух картины, запечатленные в его памяти с детства.
Он помнит себя маленьким мальчиком трех с половиной лет. Был октябрь 1940 года. Они переезжали в только что возведенное Варшавское гетто. Он запомнил постоянно прибывающие туда повозки с грудами вещей и толпы людей на переполненных улицах. Людей и детей. Он помнит и постоянно ревущую полуторагодовалую сестру Стефчу на руках у отца Шмуэля. Отец имел столярную мастерскую и был чемпионом Польши по боксу. Мать Регина ждала еще одного ребенка и жила в постоянном страхе, как и они все, заточенные в гетто. Здесь погибнет вся семья Шмуэля: отец Ицхак-Меир Кенигсвайн (Kenigswein) и четверо старших братьев. Их расстреляли одной автоматной очередью… Из гетто в концлагерь Треблинку будут угнаны все их родные.

Моше Тирош (Кенигсвайн)

Моше Тирош (Кенигсвайн)

Моше, или Мьетек, как его называли, постоянно чувствовал себя голодным. Он повторял снова и снова: «Я голоден, я хочу есть!» Однажды они вместе с мамой купили у одной больной женщины в гетто четверть буханки хлеба. Хлеб был твердым, как камень. Мама сказала ему: «Жуй его очень медленно!» Поднеся хлеб ко рту, Моше увидел, что за ним наблюдает старик, трясущийся от голода. «Я дал ему хлеб, — вспоминал Моше. — Мама, увидев это, закричала на меня, но я сказал ей: “Посмотри на него. Он же голодный и сейчас умрет!”».
С водой были постоянные перебои — ее включали только на пару часов в день. На грязных, переполненных отходами улицах гетто можно было увидеть голодных, превращенных в скелеты, умирающих людей и детей. Начались эпидемии болезней. Через трупы, лежащие на мостовых, буквально приходилось перешагивать.
Нужно было что-то срочно предпринимать, чтобы не погибнуть от голода. И тогда мать Регина решилась, надев брюки мужа, перелезть, как только стемнело, на другую сторону стены в надежде поменять что-то на еду. Молодчики-поляки набросились на нее с криками: «Жидовка, грязная жидовка!» Она была в ужасе. И тут неожиданно появился юноша, который не побоялся вступиться за нее. Он объяснил им, что она полька и живет рядом с ним. Это спасло ее. Звали этого 19-летнего парня Зигмунт Пьентак (Zygmunt Piętak). Его мать торговала на рынке, и он стал часто приходить к ним в гетто, принося овощи и муку. Когда отец Шмуэль заболел тифом, он принес ему лекарство, и это спасло его.

Зигмунт Пьентак

Зигмунт Пьентак

Оставаться дальше в гетто было невозможно. И здесь им на помощь снова пришел Пьентак. Семью Кенигсвайн согласилась приютить у себя за большие деньги, которые у них, к счастью, были, пани Рачек (Raсzek), живущая неподалеку от гетто. Моше помнит, как их со Стефчей спрятали в мешки и перебросили, подкупив охранников, на другую сторону стены, на «волю». Пани Рачек очень нужны были деньги. Евреев она люто ненавидела. Из окна она с радостью в сердце наблюдала страшные картины гетто, комментируя увиденное: «Еврейских блох уже опять чистят!» У нее Кенигсвайны прожили не более нескольких недель, так как, поселив их у себя, Рачек все время опасалась за свою жизнь.
Осенью 1942 года в семье Моше родился братик Шмуэль. Родила его мама под полом нижнего этажа одного из домов, в яме, прорытой несколькими семьями, которые прятались там вместе с семьей Кенигсвайн. Рожая и боясь кричать, она искусала себе пальцы рук до крови. Когда ребенок появился, он запищал, и те, кто скрывался в их укрытии, предлагали задушить его: он мог навлечь на всех опасность. Молока у мамы не было, и она давала младенцу пососать мокрую тряпку.
С болью в сердце Регина решила тогда, что нужно переправить ребенка на польскую сторону. Обрезан малыш не был. Родители привязали к его ручке записку: «Станислав Поморски». Зигмунт Пьентак, чудом сумевший вынести ребенка за пределы гетто, помог передать его полицейскому, вызвавшись быть свидетелем, в дом малютки. Это был единственный путь, чтобы спасти малыша. Теперь ребенок находился в безопасном месте, но мама в то время по ночам все время плакала.
Моше вспоминает отца, Шмуэля, активного подпольщика, помогавшего распространять оружие для подготовки к восстанию. Он, маленький мальчик, тоже помогал ему. Однажды отец расстегнул пальтишко сына и привязал что-то к его талии. «Мьетек, перейди быстро на другую сторону. Там дядя даст тебе конфету, и сразу возвращайся назад».
«Я все выполнил, — вспоминал Моше. — Дядя, расстегнув мое пальто, взял то, что ему было нужно, и что-то положил. Он сказал: “Теперь иди к папе”. Это случалось много раз. Мама потом кричала на отца: “Почему ты подвергаешь ребенка опасности?” Я тогда не знал, что таким способом я передавал детали оружия. Отец ей отвечал: “Не шуми, помогать должен каждый”».
Однажды, когда Зигмунт Пьентак принес им еду, ­отец попросил, чтобы он принес оружие. «Как я его смогу пронести?» — спросил Пьентак. «Тогда принеси пистолет», — ответил отец и дал ему денег для покупки. С тех пор Пьентак приносил в гетто оружие. Он рисковал жизнью. Его мог ожидать расстрел.
Нужно было срочно выезжать от Рачек. Отец предложил попробовать переселиться в зоопарк. С директором зоопарка, Яном Жабиньским (Jan Żabiński) и его женой Антониной семья Кенигсвайн была хорошо знакома. Дедушка Соболь (Sobol), отец Регины, имея лавку по продаже фруктов и овощей, был долгие годы поставщиком зоопарка. Когда его дочь выходила замуж, Жабиньских тоже пригласили на свадьбу. Брат дедушки Соболя жил в Америке. Антонина позднее вспоминала о том, что он не хотел переезжать к брату. Он говорил: «Я не хочу уезжать из Польши. Польша мне как мать. Я здесь родился, здесь и умру». А другой дедушка — Кенигсвайн, наоборот, жил мечтой о Палестине.

Вилла варшавского зоопарка

Вилла варшавского зоопарка

Для переезда в зоопарк нужно было найти тележку. В этом опять им помог Зигмунт Пьентак. Он был единственным, кто соглашался их сопровождать. Пьентак управлял и лошадьми. Они должны были пересекать мост через Вислу. Мосты были стратегическими объектами и строго охранялись немцами. Было темно, начинался дождь. Как только они подъехали к мосту Кьербедзя (Most Kierbedzia), немецкий охранник закричал им: «Стой!» Они были готовы к этому. Облив самогоном гривы лошадей и плеснув на себя, Пьентак остановился. Немец, почувствовав запах самогона и приняв их за пьяниц, заорал: «Польские свиньи, убирайтесь прочь!» Та же самая сцена произошла и на другой стороне моста, где находился зоопарк. Их телегу охранники пропустили.
В опустевшем варшавском зоопарке с 1942 по 1944 год супруги Жабиньские прятали предположительно от 150 до 300 евреев. Точный подсчет в то опасное время никто не вел. Некоторые были укрыты на вилле директора, другим же пришлось прятаться в вольерах хищных зверей, которые были убиты или вывезены гитлеровцами из зоопарка. В ноябре 1942 года в зоопарке нашли убежище и члены семьи Кенигсвайн.

Антонина Жабиньская

Антонина Жабиньская

Моше и сестренку Стефчу, которым тогда было пять и три года, поместили в подвале виллы, а родители ночевали возле вольеров, где раньше обитали львы. Желая придать «гостям» арийскую внешность и сделать их блондинами, Антонина Жабиньская покрасила им волосы. Эта акция не была успешной — их черные волосы стали рыже-красного цвета. За это обстоятельство сынишка Жабиньских, Ришард, стал называть их «белками». Принося им еду, он говорил маме: «Пойду покормлю белок».
Только позднее Моше узнал, что кроме их семьи у Жабиньских прятался в это время еще кто-то из евреев. «Мы никогда не выходили на улицу, — вспоминал Моше. — Целый день мы со Стефчей проводили в подвале, сидя на бетонной скамье. Она часто плакала, просилась к родителям, но тогда я подносил ей руку ко рту, и она успокаивалась. Я знал, что вести себя нам нужно было тихо».
У Антонины существовал тайный музыкальный код: она садилась за рояль и исполняла «Прекрасную Елену» Жака Оффенбаха (La belle Helene, Jaques Offenbach) — так она предупреждала своих «гостей» об опасности, если к ним в дом приходили немцы. Дальнейшему пребыванию в зоопарке семьи Кенигсвайн помешал приход новой работницы, ненавидевшей евреев. Версия Антонины о том, что у нее в доме гостят дальние родственники, не прошла. Работница намекнула, что «дальние родственники» могут быть ею выданы гестапо, если их пребывание в зоопарке еще продлится.

Феликс Цивиньский

Феликс Цивиньский

Семья Кенигсвайн была снова в поисках укрытия от смерти. И снова им помог ангел-спаситель Зигмунт Пьентак. На этот раз их согласился приютить у себя знакомый Пьентака, польский офицер Феликс Цивиньский (Feliks Cywiński). Он проживал с семьей в квартире, но имел также отдельное помещение вдоль окна с узким проходом, где сумел спрятать в разное время 26 евреев. Он спас и семью Моше. «Мы называли это пристанище “наша могила”, — вспоминал Моше. — Мы могли вчетвером разместиться в нем, лежа только таким образом: на пол ложился отец, на него сверху — мама, потом я, а на мне спала Стефча. Так мы выдерживали несколько часов сна».
Жить так дальше вчетвером становилось просто невозможно из-за отсутствия еды. Тогда родители были вынуждены решиться на самый крайний поступок: отдать детей в чужие семьи. Стефчу взяла к себе за большую плату хозяйка магазина, а Моше отдали польке, пани Вале, которая воспитывала дочь Ханю, его ровесницу. Муж ее погиб. Пани Вала была очень набожной католичкой. Она сразу же повесила мальчику на шею маленький крестик и научила читать молитву. Во время бомбежек Вала хватала в правую руку чемодан, в левую — Ханю, а Моше держался за подол ее юбки.

Polen, Ghetto Warschau, Mauer Polen, Ghetto Warschau, Drahtzaun
«В тот день, — вспоминал Моше, — мы снова бежали в бомбоубежище, и вдруг я потерял тетю Валу из вида. Они с Ханей куда-то в суматохе пропали. Я, шестилетний, оказался совершенно один. Брел среди развалин, искал их. Я думал: “Где моя тетя?” Дом, где мы жили, был также разбомблен. Я шел наугад и повторял одну и ту же молитву. Кто мне тогда помог — я не знаю. Какие-то парни привели меня в церковь. Оттуда я попал в церковный приют». В кармане Моше лежало фальшивое удостоверение на имя Мечислава Вишневского (Mieczysław Wieszniewsky), которое помог достать Феликс Цивиньский.

Окончание тут

Об авторе

Эстер Гинзбург
Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (ещё не оценено)
Загрузка...

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Notice: Unknown: failed to delete and flush buffer. No buffer to delete or flush in Unknown on line 0