Театралы со стажем помнят Юрия Васильева еще по Щукинскому училищу. Он пошел в Театр Сатиры, которым руководил Валентин Плучек. Там он служит и по сей день, вот уже три десятка лет. Тогда многим этот шаг показался ошибочным. Юрий не просто вступил в труппу, набитую звездами, как августовское небо. Самой крупной звездой там был тот, на кого Васильев походил даже внешне. Это, казалось, обрекало молодого актера на роль “дублера” Андрея Миронова, на существование в тени лучшего из лучших артистов тех лет.
Но Юрий Васильев дублером не стал, а вырос в замечательного, самобытного мастера. Он недаром унаследовал гримуборную Миронова.
– Вы можете вспомнить любимую театральную историю, связанную с Андреем Мироновым?
– Гастроли в Новосибирске, Андрей Александрович идет по коридору гостиницы “Обь”, из полуоткрытой двери гостиничного номера доносится громкий разговор. Актер, который всю жизнь играл роли бессловесных лакеев, громко обсуждает с актрисами-исполнительницами ролей служанок, как Миронов чудовищно плохо играет роль Фигаро. Андрей Александрович вошел в комнату, молча посмотрел ему в глаза. Гоголевская немая сцена, пауза, и он ушел. На следующий день идет спектакль “Безумный день, или Женитьба Фигаро”. Этот актер играет лакея, который стоит за спиной у Фигаро. И после каждой сцены, каждого монолога Миронов поворачивался к нему и спрашивал: “Ну как – сегодня лучше?”
– Вы приехали в Москву из Новосибирска. Вы не были “звездным” ребенком, за вами не было, насколько я знаю, никакой протекции и блата…
– С восьмого класса я твердо знал, что буду артистом. Обожал французское кино, носил в кармане портрет Жерара Филипа, с которым потом и поехал поступать в Москву. Он у меня и сейчас стоит на гримерном столике. Я очень люблю свой родной Новосибирск, но Москва всегда была городом моей мечты. Так же, впрочем, как и Париж.
– Вы легко поступили в Театральное училище имени Щукина и были одним из самых заметных на курсе Юрия Владимировича Катина-Ярцева выпуска 1975 года.
– Мы застали великих щукинских педагогов – Цецилию Львовну Мансурову, Бориса Евгеньевича Захаву, Владимира Георгиевича Шлезингера. По одному только мастерству актера у нас было семь педагогов. Легендарный Борис Ионович Бродский вел у нас историю изобразительного искусства. Совершенно фантастический человек “дядя Коля” Берсенев учил нас ставить декорации на сцене.
И, конечно, замечательный и любимый педагог, художественный руководитель нашего курса, Юрий Владимирович Катин-Ярцев. Удивительно образованный, умный и интеллигентный человек. Однажды мы его перевозили с одной квартиры на другую, и я увидел, какое у него количество книг. У него был огромный список – кому чего дать прочитать и кто что должен будет сыграть.
Мои самые известные однокурсники – Леня Ярмольник и Женя Симонова. Женя была моей постоянной партнершей. Мы с ней вместе играли все отрывки и любовные сцены. И, конечно, у нас начался весьма бурный роман. С ней же была связана моя первая любовная трагедия, потому что вскоре в ее жизни появился Александр Кайдановский.
А “Трех мушкетеров” нам довелось сыграть в 1977 году в Париже. Я с первого взгляда полюбил его, понял, что это “мой” город. Это была моя первая заграница.
– А как же получилось, что после училища вы попали не в Театр Вахтангова, а в Театр Сатиры?
– Когда мы играли свои дипломные спектакли, у меня были приглашения от шести московских театров. Конечно, я мечтал стать вахтанговцем. Меня вызвал Евгений Рубенович Симонов и сказал: “Юра, ты – наш. Но я скажу тебе честно: у нас сейчас идет смена поколений, и ты лет пять в нашем театре ничего играть не будешь”. Это была жуткая драма. Я хотел было принять приглашение Юрия Любимова, но все-таки решил еще раз посоветоваться с педагогами. И они мне сказали: “Иди в “Сатиру” – там много наших”. Я их послушался и пришел в этот театр.
– Вы пришли в театр в период его расцвета, когда на сцене блистали Папанов, Менглет, Пельтцер, Миронов и многие-многие другие. Как вас встретили?
– Марк Розовский репетировал пьесу “Многоуважаемый шкаф”. Я еще даже не работал в театре, а увидел свою фамилию в распределении ролей. А рядом – Архипова, Державин, Ткачук… В первый же сезон я сыграл пять главных ролей, среди которых были Голубков в постановке Плучека “Бег” и Дамис в “Тартюфе”, который ставил французский режиссер Витез. Это был золотой век “Сатиры”.
Зрители наш театр обожали. Я выходил из метро и видел плакат: “За любые деньги куплю билет в Театр Сатиры”. За билеты в Театр Сатиры можно было купить очередь на машину или модную импортную “стенку”. Я не говорю про гастроли, когда города, в которые мы приезжали, просто переставали заниматься чем-либо, кроме добывания билетов на гастрольные спектакли. В столицах союзных республик – Баку, Тбилиси, Алма-Ате – нас принимали исключительно тогдашние президенты – первые секретари ЦК. В Томске, Перми, когда мы ехали на автобусе из театра в гостиницу, толпа перекрывала улицу. У милиции был приказ: пусть делают, что хотят, – артистов не трогать.
В Москве толпы поклонниц дежурили и у театрального, и у домашних подъездов наших звезд. Я помню, как Миронов “уходил от погони”, убегая от поклонниц через заднюю дверь театра и сад “Аквариум”, далее сквозными переулками вокруг Театра Моссовета…
Кстати, в связи с этим вспоминается одна замечательная история. В начале спектакля “Женитьба Фигаро” Миронов – Фигаро в ослепительно красивом костюме в изящной позе очень эффектно выезжал из глубины на просцениум. Лакей подносил ему розу, и в этот момент всегда звучали аплодисменты. А на гастролях устраивали просто овации. И вот Тбилиси, открытие гастролей, первый спектакль. Фигаро выезжает на сцену. Абсолютная тишина – никаких аплодисментов. Фигаро поворачивается к лакею: “Не узнали!”
Первые одиннадцать лет своей работы в театре – до того трагического лета 1987-го – я вспоминаю как время огромного творческого счастья, восторга и настоящей актерской школы. С первого же дня я поставил себе задачу – занять в театре свое место.
Андрей Александрович любил говорить: “Нам заслуженные артисты не нужны, нам нужны хорошие”. Я это навсегда запомнил. Когда я стал уже заслуженным артистом, на спектакль “Трибунал” не приехали солдаты, которые там стояли в почетном карауле. Я в секунду переоделся, и мы вместе с монтировщиками и рабочими сцены вышли “солдатами” в этот “караул”…
Когда Андрея Александровича не стало, Плучек предлагал мне играть его роли, но я сказал “нет”. Сыграл только Мэки-Ножа, но это была новая редакция спектакля “Трехгрошовая опера”.
В 1981 году мы поехали с “Трехгрошовой оперой” в Германию. Играли мы, конечно, по-русски, но зонги решено было петь по-немецки. Андрей Александрович, неплохо знавший английский, очень старался усвоить какой-то специфический берлинский акцент. На первом же спектакле мы имели бешеный успех. Наша переводчица приходит в антракте к нам за кулисы и говорит: “Немцы просто ошарашены. Это потрясающе. Только все спрашивают: а на каком языке вы поете?”
Георгия Мартиросяна, игравшего маленькую роль бандита Роберта-Пилы, тогда за границу не пустили. И на эту роль ввели Александра Анатольевича Ширвиндта. Он накинул плащ и сидел со своей знаменитой трубкой, без слов в этой нашей общей “бандитской сцене”. После спектакля приходит журналистка брать у нас интервью. Подходит к Александру Анатольевичу с вопросом: “Скажите, какая ваша самая большая творческая мечта?” Ширвиндт невозмутимо отвечает: “Сыграть роль Роберта-Пилы в Москве”.
Гастроли того времени – это вечная нехватка денег, кипятильники, консервы, супы из пакетиков. Помню гастроли в Вильнюсе в 1987 году. Вильнюс – западный город, чистота, цветочки, клубника в красивых корзиночках. В огромном Оперном театре играется изысканный спектакль “Женитьба Фигаро”. А за кулисами гримеры и костюмеры варят какие-то борщи, бегают чумазые дети. Андрей Александрович пришел на репетицию, увидел все это хозяйство и вздохнул: “Ну, еще сюда бы лужу и свинью”.
– Но в спектаклях Миронова-режиссера вы почти не играли…
– Когда он стал заниматься режиссурой, я очень хотел с ним работать, и это желание было взаимным. Он хотел, чтобы я играл Глумова в его спектакле “Бешеные деньги”, но мне эту роль не дали. Потом он ставил “Прощай, конферансье!” – пьесу Горина об актерах Театра Сатиры, погибших на войне. Роль Танцора в этой пьесе была написана для меня. Я уже готовился к началу репетиций, и вдруг на гастролях в Перми Андрей Александрович приходит ко мне в номер и говорит: “Ну что ж, главный режиссер мне опять вас не дает, говорит, что вы будете заняты в репетициях спектакля “Ворон”. А я так хотел с ним работать, хоть вторым составом, хоть любым, что я чуть не заплакал. И наш администратор Геннадий Михайлович Зельман, который сидел рядом, так грозно ему сказал: “Не обижай Юрку!”
У Миронова я все-таки репетировал и сыграл одну из центральных ролей, Набойкина, в “Тенях” Салтыкова-Щедрина. Его работа над спектаклем “Тени” – это пример того, как должен быть готов режиссер. Казалось, что он знал про Салтыкова-Щедрина все. Это был замечательный спектакль и абсолютно сегодняшний. Сейчас бы он звучал удивительно современно. Изумительное оформление Олега Шейнциса: распахнутое пространство, открытые двери, свет между колонн… Помню, что у меня долго ничего не получалось, и вдруг на одной репетиции что-то подвинулось. Как Андрей Александрович был счастлив! Какие у него были счастливые глаза!
Когда его не стало, Мария Владимировна Миронова сказала: “Он вас любил”. А я это всегда знал и чувствовал. Из всех поездок он мне привозил сувениры. Иногда спрашивал, что мне привезти. Почему-то из Болгарии я попросил привезти баночное пиво. До сих пор помню, что это было какое-то странное пиво – с русским названием “Золотое кольцо”.
В Новосибирске на гастролях подарил моей маме книгу с надписью “Лилии Юрьевне от поклонника вашего сына”. И потом, когда приезжал туда на концерты, возил моей маме кур. Входил и кланялся: “Вот, сын вам поесть прислал”.
– Как произошел уход Валентина Николаевича с поста художественного руководителя?
– По большому счету, тот знаменитый Театр Сатиры, “театр Плучека”, кончился в 1987 году, когда мы потеряли Папанова и Миронова. Театр стал другим. Плучек поставил еще несколько удачных спектаклей, вывел на сцену еще одно актерское поколение, и вот на волне успеха “Укрощения строптивой” в середине 90-х и надо было уходить.
В последние полтора года Валентин Николаевич уже не в состоянии был даже приезжать в театр. В театре практически не было художественного руководителя. Управление культуры предлагало разные кандидатуры, мою в том числе. Но я первый был за Александра Анатольевича Ширвиндта. И когда я пришел к Плучеку после его отставки, то нашел его в состоянии покоя и умиротворения, будто с него сняли какой-то очень тяжкий груз.
Хотя, конечно, он тосковал без театра. Уже незадолго до его смерти я был у него, рассказал, что стал преподавать в Театре инвалидов, а он меня спросил с улыбкой: “А им режиссер не нужен?”
– Вам снится когда-нибудь тот “золотой век” Театра Сатиры, как вы его назвали?
– 16 августа 1987 года ранним утром мне приснился Андрей Александрович. В костюме из “Трехгрошовой”, в шляпе и с тростью. Снял шляпу, махнул рукой на прощание и ушел. Я проснулся от телефонного звонка, мне позвонили из больницы и сказали, что все кончено, Миронов умер. И потом он какое-то время мне постоянно снился и говорил: “Я пошутил – я скоро возвращаюсь”. Я ему в ответ, мол, что же вы наделали, как вы могли, из-за вас столько людей страдает, вас так любят. А он только повторяет: “Я пошутил”. Ничего себе шутки.
Оцените пост
(ещё не оценено)
Загрузка...