Фото: facebook.com
В январе 1873 года родился поэт, которому суждено было дать современной еврейской поэзии звучание, а древнему ивриту — новую жизнь. Его имя — Хаим Нахман Бялик.
Родившись в Российской империи и прожив там сорок восемь лет, Бялик сделал принципиальный языковой выбор. Его поэзия звучала сначала на родном идиш — языке еврейских общин Европы, но вскоре перешла на иврит, древнее наречие, ставшее знаменем национального возрождения. Дома он говорил на идиш, с коллегами — иногда по-русски. Русскоязычная публика знает его произведения лишь в переводах — Зеэв (Владимир) Жаботинский создал одни из лучших.
Воскрешение литературного языка
Языковое чудо Бялика — литературный иврит, извлечённый из храмовой тишины и возвращённый в живую речь. Веками он существовал вне улицы и детства. К концу XIX века звучал почти исключительно в молитве, словно забыв, что значит спорить, шутить, ругаться — жить. Он воскресил иврит, не заимствуя слова извне, а образно создавая их из древних корней: «светлячок» — из «горящего угля» и «ночи», «шуршащий» — из самого звука шороха, «пропеллер» — из глагола «толкать». Формы оказывались самоочевидными, будто язык всегда ждал их.
Дар Бялика — умение соединять библейские образы с темами своего времени. Его фразы настолько органично вошли в иврит, что стали частью повседневности. Это редкий пример того, как литература сама становится средой обитания речи. Подобно Элиэзеру Бен-Иехуде, возродившему разговорный иврит, Бялик вернул ему поэтическое дыхание. Несмотря на популярность идиш в еврейских общинах Восточной Европы, Бялик выбрал иврит — не просто как язык, но как экзистенциальный акт. Этот шаг предполагал жертву: отказ от интонационной близости ради исторического риска.
Голос трагедии
Самая знаменитая страница в творчестве Бялика родилась из волны антисемитского насилия в Российской империи — прежде всего, из Кишинёвского погрома 1903 года. Эта трагедия высвободила в его поэзии обличительную ярость. Поэма «В городе резни» породила не меньше семи переводов и вдохновила евреев отказаться от участи жертвы. Это произведение, рождённое из ужаса погрома, навсегда изменило траекторию сионистской мысли. Поэма безжалостно критиковала пассивность еврейского сообщества, подталкивая к переосмыслению идентичности, к иммиграции.
Язык был для Бялика живым существом, а народная пассивность — его смертью. Молчание убивало не людей — оно убивало речь. Поэтому его творчество не сводилось к выражению национальной трагедии — он шёл глубже, превращал стыд, молчание и бессилие своего народа в беспощадный моральный упрёк.
Бялик не замыкался в рамках поэзии: он собирал фольклор, вместе с Иехошуа Хоне Равницким создал «Книгу Аггады», пересказав древние талмудические предания современным языком. Так он оказался на разломе эпох — последним певцом умирающего штетла и голосом нарождающегося Тель-Авива.
Жизнь в Палестине
В 1921 году, благодаря ходатайству Максима Горького и личному разрешению Ленина, Бялик смог выехать в Берлин из почти закрытой Советской России.
Здесь судьба явила иронию, редкую по жестокости: язык, которого он добивался всю жизнь, оказался сильнее его самого. Когда в 1924 году он переселился в Тель-Авив и услышал иврит живым — на улицах, в быту, его муза почти иссякла. Поэт перестал писать стихи. Тем не менее он не ушёл из культуры: занимался переводами, стал сооснователем издательства «Двир», превратившись из пророка языка в архитектора культуры. Это молчание и было триумфом. Бялик, дважды номинированный на Нобелевскую премию, признанный одним из величайших лириков эпохи, покинул этот мир в 1934 году после неудачной операции в Вене. Прямых наследников у поэта не осталось. Остался язык. В этом — парадокс подлинного творца: его победа стала его исчезновением. Возрождение, к которому он стремился, не нуждалось больше в его голосе. Бялик создал нечто, что переросло его и продолжает жить без него.
Наследие
Бялик формирует мировоззрение поколений в израильских школах. О масштабе влияния классика говорит топография страны: более пятидесяти улиц носят его имя, включая улицу Бялика в Тель-Авиве, где жил поэт, и примыкающий Бульвар Хен (аббревиатура Хаим Нахман). Это исключительный для Израиля пример: два топонима в одном городе названы в честь одного и того же человека, причём один появился ещё при его жизни. В честь поэта назван и город Кирьят-Бялик. Это редкий случай, когда поэт становится не памятником, а условием культуры. В Израиле Бялик — не классик, которого изучают. Он — воздух, которым дышат.
Звучание в вечности
Бялику посвящали произведения многие поэты и писатели — Максим Горький называл его «библейским пророком». Но пророк, говоривший с вечностью, создал и детскую литературу на иврите. И потому — под мелодию детской зимней песенки — небольшой подарок для январского именинника, поэта с совсем недетскими амбициями. В штетле родилась песенка — Белоснежный пастиш на мотив «В лесу родилась ёлочка»
Песенка автора очерка
Древний наш язык священный
Векá в тиши́ дремал;
Был от жизни отрешённый —
В молитвах лишь дышал.
Галут давил, шептал в тиши́,
Гипнозом: «Спи, замри
Забвенье душу вмиг сотрёт,
Растает свет в ночи́!»
Порою зверь, кровавый зверь,
Погромом пробегал.
Народ, от страха онемев,
Язык свой забывал.
Но Бялик криком прорезал
Забвенья мёртвый сон:
«Восстань, язык! Проснись, народ!» —
И мир был пробуждён.
Писал он наши песенки,
Слова — как искры жгли.
Из тьмы немой, небытия
Глаголы вдруг взошли!
И детский смех в Ционе слышен:
«Шалом!» — язык живёт.
Кто мёртвым был — воскрес навек,
Кто онемел — поёт!
1.Белоснежный пастиш — игра слов: «белый стих» (нерифмованный, но ритмичный) + «пастиш» (стилизация под оригинал, не пародия
На идиш — дома. На иврите — в вечность. Бялик выбрал вечность — и она выбрала его.
Олег Юнаков
Оцените пост
(ещё не оценено)
Загрузка...
