Есть слова, которые, повторяясь, окаменевают. «Аушвиц» – одно из них. Кажется, что оно само по себе уже вместило в себя всё: набитые людьми с чемоданами вагоны, колючую проволоку и вышки с автоматчиками, смрадный дым крематориев, детские башмачки, которые когда-нибудь окажутся за стеклом музея.
Но слово не должно заменить человека. За ним всегда стоят люди, пришедшие на последнюю в своей жизни станцию; женщина, успевшая назвать ребёнку своё имя; старик, который не понял жеста руки в чёрной перчатке; врач, забывший, для чего дана ему его профессия. И есть другое слово – Ясеновац. Его называют балканским Аушвицем. Это сравнение верно лишь тогда, когда оно не превращается в удобную формулу. Аушвиц и Ясеновац не были близнецами. У них были разные хозяева, разное устройство, разная техника смерти. Но в обоих местах власть сначала решила, что часть людей можно лишить имени, права, дома, детей, будущего. А после этого уже нашлись и железнодорожные расписания, и бараки, и охранники, и бухгалтерия смерти.
I. Земля, на которой строили лагерь
Аушвиц находился не в Германии, а на захваченной немецкими войсками польской земле, в Освенциме. Это важно произнести без оговорок: лагеря здесь создавали нацистские власти Германии, а не Польша, ставшая одной из первых жертв агрессии. Весной 1940 года в бывших польских казармах появился лагерь для тех, кого оккупанты считали опасными: польских политических заключённых, участников сопротивления, интеллигенции, священников. Одним словом, людей, чья вина состояла в том, что они, живя в покорённой стране, не хотели навсегда оставаться покорёнными.
Первый большой транспорт прибыл 14 июня 1940 года из Тарнува. Семьсот двадцать восемь человек вошли за ворота, над которыми позже весь мир прочтёт издевательское обещание – Arbeit macht frei. Слова эти означали не труд во имя свободы и не свободу труда, а свободу власти издеваться над человеческим разумом. В лагере работали до падения, били за медленную походку, убивали за попытку сохранить хлеб для товарища. В те дни Аушвиц был уже местом смерти, хотя ещё не стал тем, чем стал позднее – самым известным местом уничтожения европейских евреев.
Осенью 1941 года неподалёку от деревни Бжезинка начали строить Биркенау. Деревню опустошили; дома разобрали или снесли. В числе первых строителей были советские военнопленные. Их гнали на работу. Голодных, плохо одетых, уже обречённых. Они поднимали бараки, прокладывали дороги, перемещали стройматериалы для лагеря, который вскоре должен был принять другие эшелоны обречённых. Так возникала одна из самых страшных форм лагерного порядка: человек строил стену собственной тюрьмы, топил печь, в которой потом исчезал его сосед по нарам, сортировал вещи тех, кто никогда не мог бы потребовать их вернуть.
В 1942 году к Аушвицу подошла железная дорога известного «окончательного решения». Сюда везли евреев из Польши, Венгрии, Франции, Нидерландов, Греции, Чехии, Бельгии, Германии и других стран Европы. На рампе происходила селекция. Несколько секунд – и жизнь разделялась жестом: направо, налево. Одних оставляли для работы, других – прежде всего стариков, больных, многих матерей с детьми – сходу отправляли к газовым камерам. Человеку не объясняли приговор. Ему давали идти самому, держать ребёнка за руку, нести чемодан, на котором было написано имя владельца, а иногда домашний адрес. Ну, мало ли, вдруг чемодан затеряется.
Один миллион еврейских чемоданов!
Их прибирали к рукам хозяева концлагеря, творя, по их мнению, самый справедливый суд в мире, на котором побывали в качестве обвиняемых около 1,1 млн человек.
Газовые камеры и крематории Биркенау сделали убийство бесконечной государственной процедурой. Но сказать «машина смерти» – ещё не всё сказать. Не машина выбирает жертву, составляет списки, лжёт прибывшим, достает золотые зубы из мёртвого рта. Это делали люди. Один заполнял ведомость, другой вёл поезд, третий охранял ворота, четвёртый отбирал вещи, пятый проводил «медицинский» осмотр. Это был тщательно продуманный процесс уничтожения, в котором преступление совершалось тысячами рук и маленькими, привычными обязанностями – и от этого не становилось безличным. Люди при невзрачных должностях, в званиях, не столь уж громких. Порой улыбчивые и задумчивые, стеснительные, примечательные и не очень. Они осознавали себя вовсе не преступниками – просто честными служаками, прилежно выполнявшими свои обязанности.
Вот она, оглушительная банальность зла!
Аушвиц был также лагерем труда. В Моновице, на предприятиях, связанных с концерном IG Farben, заключённых истязали работой. До истощения. Нацистская система не видела противоречия между эксплуатацией и убийством. Пока тело могло стоять у станка, оно приносило пользу; когда слабело, его утилизировали и заменяли следующим. Так экономический расчёт соединялся с расовой ненавистью. Нельзя понять лагерь, представив его только как череду внезапных вспышек зверства: это был идеальный порядок, в котором жестокость носила форму распоряжения и объяснялась нормой выработки.
Летом 1941 года на другом конце Европы возник Ясеновац. После разгрома Югославии было создано государство, название которого начиналось словом «независимое». Независимое государство Хорватия (НГХ) было на самом деле зависимым. От гитлеровской Германии. Оно управлялось усташским режимом Анте Павелича. Усташи строили не немецкую копию, поставленную чужими руками. Они создали собственную систему преследования, но созвучную нацистской Германии и говорившую на том же языке – языке расовой, религиозной и национальной ненависти. Значительную часть евреев НГХ усташи убили сами; часть оставшихся в живых в 1942–1943 годах передали немцам и отправили в Аушвиц-Биркенау. Это болезненная, но важная связка двух лагерей: они не существовали в разных моральных вселенных. Один был частью гигантской немецкой системы уничтожения европейских евреев, другой – созданной союзным режимом системой массового убийства сербов, евреев, рома и политических врагов. Порой люди могли пройти через обе системы.
Ясеновац был не одним лагерным двором, а системой лагерей и узлов убийства на Саве: Крапье, Брочице, Ясеновац, Стара-Градишка, хозяйства (а нередко и места казней), в том числе Донья-Градина. На бумаге это называли трудовыми и сборными лагерями. Бумага, как известно, всегда боится, если ее вдруг обвинят в крови. Она выбирает понятные выражения, старается остаться незапачканной. Эту систему лагерей накачивали сербами, евреями, рома, хорватами и боснийцами – противниками режима. Сгоняли сюда коммунистов, антифашистов, священнослужителей. Одним словом, людей, которые представляли балласт, избавляться от которого означало выполнять святой долг перед государством.
Евреев – жителей НГХ – недочеловеков, как сказал Берлин, лишали прав и имущества на основе расовых законов уже весной 1941 года, еще до того как появились первые бараки Ясеноваца. Сербов преследовали как этногруппу, которую режим считал неправильными христианами. Рома в еврейской одежде недочеловеков также стали целью уничтожения. В Ясеноваце эти разные дороги сходились у одной проволоки. Здесь человек мог быть убит не за совершённое действие, а за фамилию, веру, язык. За то, кем его записал чиновник, возможно, случайно ошибившийся. Доказать обратное было невозможно.
В Ясеноваце не возникла такая же огромная, устойчиво работавшая система газовых камер и крематориев, как в Биркенау. Здесь убивали расстрелами, голодом, непосильной работой, побоями, повешениями. В основном, холодным оружием. Убийство часто совершалось близко – на расстоянии голоса, взгляда, удара. Но не следует думать, будто это был хаос одичавших одиночек. За каждым преступным актом стояло государство: приказы, охрана, этапы, конфискации, лагерная администрация. И – безнаказанность, возведенная в культ. Садизм мог быть лицом преступления, но его системной составляющей была власть. Она требовала уничтожать всех, кто не принимает режим.
Поимённый список мемориала Ясеновац содержит более восьмидесяти трёх тысяч установленных имён и продолжает уточняться. Среди погибших больше всего сербов; огромны потери рома и евреев; убиты также хорваты и боснийские мусульмане – противники режима. Спор о цифрах слишком часто становился продолжением старой вражды. Но имя в списке противится спору. Имя говорит: был человек, была мать, был сын, был дом, и поскольку этого человека нельзя второй раз превратить в число или в ничто, его надо уничтожить немедленно – сегодня, сейчас, сию минуту. Без промедления.
Два лагеря различались, как различаются фабрика и двор, где совершается расправа. В одном убийство было соединено с железной дорогой, химией, бухгалтерией и промышленностью; в другом – с иной, часто непосредственной техникой насилия. Но в обоих случаях начало было одним: человеку отказывали в равенстве. Газовая камера и нож стали не началом, а следствием этого отказа.
Оба лагеря строились не на пустом месте и не в вакууме. Для Аушвица нужны были аннексия территории, изгнание местных жителей, железные дороги, немецкие ведомства, компании, СС и труд тысяч заключённых. Для Ясеноваца нужны были государственный аппарат НГХ, полиция, усташские подразделения, законы о расе и «нежелательных», конфискации, аресты, выселения и труд заключённых. Массовое преступление никогда не делается только рукой одного садиста. Ему предшествуют документы (приказы, списки), материальный расчет (опись имущества семей), поддержка общества (молчание соседей, карьерные расчёты) и привычка чиновника называть человека «единицей» или «материалом».
Сравнение Аушвица и Ясеноваца нужно не для того, чтобы решить, какой ужас «страшнее». Такие соревнования унижают память погибших и обычно служат политическим целям. Оно нужно, чтобы увидеть два пути к одному и тому же нравственному обвалу. В одном случае режим применил разветвлённую промышленную и административную инфраструктуру, в другом – собственный репрессивный аппарат с иной технологией смерти. И в одном, и в другом случае обществу сначала предложили поверить, что некоторым людям не положены равные права. Всё остальное стало следствием этого первого согласия.
II. Врач и охранник
Когда вспоминают Аушвиц, часто называют Йозефа Менгеле. Его лицо стало почти маской лагерного врача. Однако историческая точность нужна не меньше, чем память. Менгеле не был комендантом и не руководил всей лагерной системой. Ею управлял большой аппарат СС; одним из ключевых её руководителей был комендант Рудольф Хёсс. А Менгеле был лишь медиком. И не просто «лишь». Если точно – офицером СС, – одним из тех, кому лагерь дал абсолютную власть над телами и жизнями заключённых.
Он получил хорошее образование, изучал медицину, антропологию, наследственность. В цивилизованном мире такие знания обязывают врача видеть в больном человека. В мире нацистской «расовой гигиены» они были обращены против человека. Предрассудок накинул белый халат, вооружился измерением черепа, таблицей, пробиркой – и назвал себя наукой. Но заказанная режимом ложь, записанная в лабораторный журнал, не становится истиной.
Менгеле был продуктом части тогдашнего образованного общества, согласившейся поставить квалификацию на службу расовой иерархии. Диплом не сделал Йозефа гуманнее; умение работать с научным аппаратом не стало защитой от преступления. Напротив, оно дало ему язык, которым насилие можно было возвести в ранг «исследование», а человека – обозначить «биологическим материалом».
В Аушвице Менгеле участвовал в селекциях прибывших людей и проводил преступные опыты над заключёнными. Особенно его интересовали близнецы, люди с особенностями роста. Дети, в том числе больные номой, «водяным раком». Это – быстро прогрессирующее заболевание, чаще всего тропическое, которое стремительно разрушает мягкие и костные ткани лица и полости рта.
Воспоминания выживших возвращают не отвлечённый образ «эксперимента», а холод комнаты, кровь после забора, испуг ребёнка, который видит взрослого в халате и ещё не знает, что сияющая белизной ткань тоже может быть вестником смерти. Опыт не был лечением; осмотр не был заботой. Биологический материал, отслуживший свое, бессчетно погибал во время процедур или сразу после них.
Страшнее всего в Менгеле, вероятно, не его исключительность, а его понятность внутри той среды, которая его вырастила. Он не явился из сказки о демонах. Он был учёным человеком, офицером, сыном состоятельной семьи, человеком с карьерой. Он сам, шаг за шагом, пришел к тому, что знание должно служить не обязательно жизни, а смерти.
Он принял идею разделения людей на «полноценных» и «неполноценных». Диплом не спас его от преступления; он дал ему ширму, за которой преступление могло спрятаться, – за популярное прозвище «Ангел смерти». Все это возникло в послевоенной памяти и хорошо передаёт ужас жертв, однако может слишком легко превратить исторического человека в персонажа страшной сказки. Реальнее и страшнее другое: это был образованный офицер СС, который сознательно применял профессиональные знания в системе преследования. Он не был демоном из другого мира. Он был человеком, сделавшим выбор внутри конкретной идеологии и конкретной карьеры.
После войны Менгеле не был наказан. Он бежал в Аргентину, затем жил в Парагвае и Бразилии, пользуясь деньгами семьи и сетями бывших нацистов. Его личность установили уже после смерти. Для тех, кто пережил лагерь, это было не утешительным известием о старом преступнике. Это означало, что человек, решавший взмахом скальпеля судьбы сотен других, прожил, к сожалению, долгую и безбедную жизнь вне суда. Аушвицкий ангел смерти принял собственную смерть, утонув во время купания в Бразилии. Это случилось в 1979 году. Менгеле было 68 лет.
Петар Брзица занимает в памяти о Ясеноваце другое, более зыбкое место. В популярном пересказе его называют студентом-юристом, усташским охранником, победителем ночного «соревнования» по убийству заключённых. С ним связывают страшную цифру – 1360 убитых лично им за одну ночь специальным ножом, названным сербосеком, чтобы сразу было ясно, для кого именно он предназначался.
Откуда этот сербский акцент? Во-первых, по мнению усташей, сербов в новосозданном Независимом государстве Хорватия (НГС) оказалось чересчур много. Почти каждый третий житель. Около 1,9 млн человек из 6,3 млн общего населения. Во-вторых, историческая обида. В межвоенный период (1918–1941) Югославия управлялась сербской королевской династией, что хорватские националисты воспринимали как «сербскую оккупацию» или, если проще, угнетение хорватов. После краха Югославии и прихода усташей к власти при поддержке нацистской Германии в 1941 году сербы на земле Хорватии мгновенно стали объектом для мести. Это считалось невозможным: НГХ должно было стать моноэтническим государством, о котором мечтал поглавник (вождь) Анте Павелич. Официальная формула гласила: «Одну треть сербов – уничтожить, одну треть – выселить, одну треть – перекрестить в католичество».
Александр Меламед
kontinentusa.com/
Окончание следует
Оцените пост
(ещё не оценено)
Загрузка...
