Кровь погибших стучит в мое сердце

Евелина Ружанская. Фото из домашнего архива.

Невыносимо трудно вспоминать тяжелое прошлое. Особенно такое, которое прочно вошло в мое израненное сердце.

Жили мы до войны в городе Черновцы, Украина. В начале июля 1941 года Черновцы заняли немецко-румынские войска. Гестаповцы и полицаи, украинские националисты сразу организовали еврейские погромы. Злодеи особо бесчинствовали четыре дня : 6,7, 8 и 9 июля. Мне тогда было 12 лет, но я четко помню, в каком испуге мы находились, отсиживаясь все эти дни дома. Каждый шорох в коридоре, крики и плач на улице приводили нас в оцепенение. Потом мы узнали, что на улицах и в домах хватали молодых еврейских мужчин и приводили в румынский Дворец культуры. Здесь их собрали около 1500 человек. Из их числа отобрали по заранее составленному списку 102 видных общественных и религиозных деятеля, цвет еврейской общины, и отвели на военное стрельбище, расположенное у Прута. После пыток и издевательств их расстреляли. Наевшись и напившись еврейской крови во время погрома, звери угомонились. Прошли июль, август, сентябрь…

Наступила мирная жизнь. Но в ней евреям не было места. Нам все запрещалось: работать, учиться, посещать кинотеатры, ходить вечером по родным улицам. Разрешалось появляться в городе только три часа в день, с десяти утра до часа дня. В октябре нам приказали в течение одного дня перебраться в городское гетто. И вот папа с больной бабушкой, мама с братиком и я, нагруженные узлами с одеждой и продуктами, отправились туда. В еврейский район, где жили примерно 5 тысяч человек, согнали еще 45 тысяч. Люди селились там, где могли: по нескольку семей в квартире, коридорах, на чердаках, в сараях, во дворах. Мы разместились в каком-то коридоре. Через несколько дней мы остались без еды. Все, что принесли с собой, – съели. А за пределы гетто не выпускали. Особенно трудно было без воды. Ее прекратили подавать по трубам. Вспомнили про старые заброшенные колодцы. Собирали дождевую воду. Из-за скученности и антисанитарии начались болезни. Но это первое заточение длилось недолго, всего несколько недель. Румынские власти «вдруг» обнаружили, что вся жизнь без евреев в городе замерла. Заводы и фабрики остановились. В больницах не осталось ни врачей, ни медсестер. Почта, телеграф, банки, парикмахерские, бани, пошивочные не работали. Тогда вспомнили о евреях, находившихся гетто. Появилась нужда в «полезных евреях» или, как говорили немцы, «нутзлихе юден». Мои родители не попали в эту категорию. В ноябре 1941г. оккупанты решили всех остальных евреев депортировать в Заднестровье (Транснистрия – территория, расположенная между Днестром и Западным Бугом)…

… Поезд остановился ночью на станции Атаки, в Молдавии. Потные, грязные, мы вдохнули влажный воздух и почувствовали – где-то рядом река. Не успели даже отдохнуть, как нас подняли с криком «быстро!». Эти приказы мы уже слышали и на черновицком вокзале, когда загоняли нас в скотные вагоны, по 80-100 человек в каждый. Мы бежали, держась друг за друга. Падали и вставали, у кого хватало сил. У парома скопилось много людей. Стоявших впереди толкала обезумевшая толпа. Людей подстегивали свирепые надсмотрщики. Паром осел от перегрузки. Охранники сбрасывали «лишних» в воду. И Днестр поглощал их. К нашему счастью, нас перевезли на другую сторону реки утром, когда установился уже «порядок». Там мы встретили знакомого, дядю Гершла. Обезумевший от горя, он звал жену и детей, которых потерял ночью. Позже папа показал нам семью, у которой утонули трое детей…

Сразу за Днестром начинался Могилев-Подольский, районный центр Винницкой области. На одном из поворотов нам удалось вырваться из общей колонны и остановиться в каком-то дворе. Отдохнув немного, по совету могилевчан, мы пешком двинулись в село Яруга, бывшее еврейское местечко, самостоятельно, без охраны. Комната, которую нам выделили, имела железную печь и деревянный топчан, на котором мы разместили бабушку и брата. Сами расположились на полу. Но ощущали себя счастливыми. Оказывается, человеку для счастья надо совсем мало: крышу над головой, немного дружеского тепла и еды.

Транснистрия. Фото: «Яд Вашем»

Зима 1941-1942 годов запомнилась очень холодной. Длинные ночи становились невыносимыми. Мы собирали щепки, сучья, сухие листья — все, что могло гореть, и топили иногда печь. Но стоило ей погаснуть, как мороз одолевал нас. Особенно страдал братик. От холода он мочился. У него замерзала рубашка. Папа укладывал его на свой живот и держал на себе до тех пор, пока не растает лед. Отсутствовали продукты. Выручил котиковый воротник бабушкиного пальто. За него дали мешок кукурузной муки. И мама жестко распределяла его запасы. Один раз в день мы ели жидкую баланду, заваренную из нескольких ложек муки. И не было вкуснее блюда, хотя и без соли. Иногда местные жители отдавали нам картофельные очистки. Мы жарили их на сухой сковороде и ели, наслаждаясь. Напротив нас жила яругская еврейская семья. По субботам они угощали маленького Игоря кусочком хлеба, который пекли сами. Не помню их имен, но чувство благодарности к ним живо у меня до сих пор.

А летом наш «рай» закончился. Нас всех, в том числе и местных евреев, под конвоем отправили в Сказинец. Гнали пешком. А тех, кто уже не мог передвигаться сам, везли на подводах. Кругом — кукурузные поля, чистый деревенский воздух, ласковое солнце. А в селе — концентрационный лагерь, огражденный колючей проволокой, охраняемый днем и ночью, как будто в нем находятся государственные преступники. Здесь я впервые увидела людей, опухших от голода. Особенно меня поразили дети с раздутыми животами и маленькие высохшие скелетики. Концлагерь состоял из нескольких корпусов без окон и дверей, без отопления, в них отсутствовали водопровод и канализация. В одном из них лежали больные сыпным тифом. Мы могли попасть и сюда. В Сказинцах, лежа на досках, укрытая своим пальто, уходила от нас навсегда моя любимая бабушка, мамина мама. Она прощалась с нами холодеющим взглядом. Я стояла перед ней в старой заношенной одежде, в истоптанных до дыр башмаках, повзрослевшая, серьезная, исхудавшая.

Фото: «Яд Вашем»

Хоронить бабушку разрешили за пределами лагеря. И выпустили в поле. В это время сменилась охрана. Сторожа, приняв нас за беглецов, направили на нас оружие. Но, в конце концов, жестоко избив, загнали в лагерь. Меня до сих пор беспокоит вопрос: откуда у одних людей по отношению к другим, тем более к беспомощным старикам и детям возникает ненависть и злоба? И эти нелюди издеваются над ними, причиняют им боль и страдания. Жандармы, однажды поймав моего отца в лесу, то есть вне лагеря, били его палками с таким остервенением и жестокостью, что он потерял сознание. Били, чтобы убить. Один в своей ярости никак не мог остановиться. Но другой сказал: «Хватит. И так подохнет». Затем они ушли, бросив бездыханное тело отца в лесу. Но он выжил. Через некоторое время отца забрали на принудительные работы по строительству различных укреплений. Мама осталась с двумя детьми, без всяких средств к существованию. Поздней осенью 1942 года началась эвакуация сказинецкого лагеря. Здесь, конечно, все бы замерзли зимой. Неужели забота о людях? В это не верилось. Первыми пошли тифозные, те, которые еще могли передвигаться. Вслед за ними погнали нас. Запомнилась ночевка в поле. Земля, на которую нас уложили, казалась теплой. Недавно, на этом самом месте останавливалась первая партия узников. Это были их тепло. Но не только. Огромное количество тифозных вшей тоже осталось после них. Паразиты жадно набросились на нас. А тут еще хлынул дождь. Полицаи, клацая затворами ружей, приказывали не вставать. Мы лежали, боясь поднять голову, под дождем, в кромешной тьме, и вши буквально поедали нас. Я думаю, что нас специально положили именно в эту ложбину после тифозных, чтоб и мы заразились тифом. Так оно и случилось. Утром мы снова в пути. Мой братик не выдерживал долгой ходьбы, и мама брала его на руки. Она выбивалась из сил. Один из возниц, пожалев маму, взял Игоря на подводу. Но полицаи с руганью набрасывались на него: «Ах ты, коммунист, пригрел жиденка!» – и ссаживали его с телеги. Наконец, вот оно – Тыврово. К нашему приходу в этом районном центре все коренное еврейское население уже уничтожили, их дома разграбили и почти разрушили. Нас подселили к ранее пригнанным сюда землякам и единоверцам — буковинцам. В комнате, где уже жили четыре семьи, нам выделили кусочек пола, у самой двери. Но согрели и напоили нас. Мы снова рады, что есть крыша над головой. Но мы сразу же заболели тифом. Как выздоровели, как выжили, сама не знаю. И не помню. Но вот радость — вернулся отец! Но и его тут же свалил тиф. Иногда в гетто впускали крестьян. Они устраивали обменный пункт. Маме удалось выменять на продукты бабушкино пальто. Отец победил болезнь. Но еще долго не мог ходить – отказали ноги.

Холокост в Транснистрии. Фото:h jct.md

Перезимовав каким-то образом, мы все равно должны были умереть от голода. В тывровском гетто ограждения отсутствовали, но вокруг него постоянно дежурили полицейские. И все же мама решила испытать судьбу. Она попыталась выбраться в деревню. Ее заметили жандармы и избили. И тогда я стала выходить на заработки. Мама возражать не стала. Я приходила в деревню задолго до рассвета, пока крестьяне еще не ушли в поле. Старалась вернуться, пока жандармы не вышли «на охоту». Избегала встреч и с пастухами. Они тоже, потехи ради, могли избить еврейских бродяг. Попрошайничать было стыдно. Но приходилось унижаться. Не только ради себя, а и ради родных и близких, которым черствая корка хлеба или мерзлое яблоко могли продлить жизнь. Но чаще всего я зарабатывала трудом свой кусок хлеба. Становилась у плетня, стучала в калитку и показывала спицы. В румынской школе с малолетства учили рукоделью. Вот оно и пригодилось. Хозяева собирали в кучу тесемки, шнурки, старые вязаные вещи, веревки. Я распускала их на нитки, перематывала и затем приступала к вязке. Вязала варежки, носки, юбки, кофты – то, в чем сельчане очень нуждались. Меня за это кормили и еще давали с собой несколько картофелин, пару яблок, а то и кусочек хлеба. Те крохи, которые я приносила в дом, не могли спасти семью от голода. Даже потом, когда отец поднялся и стал работать у крестьян за тарелку супа или кусок жмыха. Иногда он украдкой ел то, что хозяйка собирала для свиней. Ведь мы ели все: съедобную зелень, овощные отходы, заплесневелые отбросы. Очищали, тщательно мыли и ели. До сих пор в моих ушах стоит крик моего братика: «Хочу лушпайки!». Он не хлеба хотел, не игрушек, а картофельных очисток. Часто я видела его со щенками, котятами. Детей вокруг становилось меньше. От постоянного недоедания у него наступала такая слабость, что при ходьбе его качало от ветра. Иногда падал, теряя сознание. Не было одежды, особенно обуви. Носили самодельные шлепанцы. Отцу подарили кусок автопокрышки. Он вырезал из нее лодочки и подвязал к ногам. Внутрь вкладывал солому. Так и ходил. Из мешка мама сшила ему брюки. В апреле 1944 года нас освободила Советская армия. Но мы еще долго не могли собраться в обратный путь: не было ни сил, ни здоровья, ни денег. Украинский писатель Ярослав Галан писал: « В отличие от немецких лагерей, где люди уничтожались расстрелами, эти (румынские лагеря) были лагерями медленной смерти. Тут умирали от голода, холода, тифа и кровавого поноса». Фашисты депортировали из Черновиц в Транснистрию 33391 еврея. В живых осталась только четвертая часть.

Евелина Ружанская