Довлатов: евреи тоже люди

 

 3 сентября писателю и публицисту Сергею Донатовичу Довлатову исполнилось бы 70 лет. Творчество Довлатова по-прежнему вызывает интерес: ведь он честно рассказывал о себе самом и о времени, в котором жил. Эмиграция сделала его произведения читаемыми и на родине, и во всем мире. Довлатов считал, что в его жизни было три города — Ленинград, Таллин и Нью-Йорк. Из многочисленных попыток напечататься в советских журналах ничего не вышло. Набор его первой книги был уничтожен по распоряжению КГБ. С конца 60-х Довлатов публикуется в самиздате, а в 1976 году некоторые его рассказы были опубликованы на Западе в журналах «Континент», «Время и мы», за что был исключен из Союза журналистов СССР. В 1978 году из-за преследования властей Довлатов эмигрировал в Вену, а затем переселился в Нью-Йорк, где издавал «лихую» либеральную эмигрантскую газету «Новый американец». Одна за другой выходят книги его прозы — «Невидимая книга» (1978), «Соло на ундервуде» (1980), повести «Компромисс» (1981), «Зона» (1982), «Заповедник» (1983), «Наши» (1983) и др. К середине 80-х годов добился большого читательского успеха, печатался в престижном журнале «New-Yorker».  Довлатов — писатель-минималист, мастер сверхкороткой формы: рассказа, бытовой зарисовки, анекдота, афоризма. Стилю Довлатова присущи лаконизм, внимание к художественной детали, живая разговорная интонация.

       Сергей Довлатов родился  в семье театрального режиссера Доната Исааковича Мечика, еврея, и литературного корректора Норы Сергеевны Довлатовой, армянки. Думаю, что читателям будет интересно прочитать его высказывания по национальному вопросу, о себе, о евреях и Израиле, позаимствованные мной из различных литературных источников.

*****

Я родился в эвакуации, в Уфе. С 1945 года жил в Ленинграде, считаю себя ленинградцем. Три года жил в Таллинне, работал в эстонской партийной газете. Потом меня оттуда выдворили: не было эстонской прописки. Вообще-то мать у меня армянка, отец еврей. Когда я родился, они решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином, и я был записан в метрике как армянин. А затем, когда пришло время уезжать, вьыснилось, что для этого необходимо быть евреем. Став евреем в августе 1978 года, я получил формальную возможность уехать…Я знаю, что это кому-то кажется страшным позором, но у меня никогда не было ощущения, что я принадлежу к какой-то национальности. Я не говорю по-армянски. С другой стороны, по-еврейски я тоже не говорю, в еврейской среде не чувствую себя своим. В сущности еврей – это фамилия, профессия и облик. Бытует деликатный тип еврея с нейтральной фамилий, ординарной профессией и космополитической внешностью… Я, сын армянки и еврея, был размашисто заклеймен в печати, как “эстонский националист.

*****

Так кто же мы наконец? Евреи или не евреи? В Союзе нам жилось легко и просто. Еврейство было чем-то нехорошим, второсортным… Бывало, что люди утаивали свое еврейство… Нормальные люди вели себя разумно. Не орали без повода – я еврей! Хоть и не скрывали этого. И вот мы приехали. Русские дамы с еврейскими мужьями. Еврейские мужчины с грузинскими женами. Дети-полукровки… И выяснилось, что быть евреем не каждому дано. Что еврей – это как почетное звание. И вновь мы слышим – докажи! Предъяви документы. Объясни, почему ты блондин. Почему без затруднений выговариваешь “р”?.. Между прочим, это и есть расизм. Будь евреем. Будь русским. Будь грузином. Будь тем, кем себя ощущаешь. Но будь еще кем-то, помимо этого.

*****

Овчарку звали  Голда. В этом сказывались дядино остроумие и едва заметный привкус антисемитизма. Многие армяне (особенно грузинские армяне) недолюбливают евреев. Хотя куда логичнее бы им недолюбливать русских, грузин или турок. Евреи тоже не питают к армянам особых чувств. Видимо, изгои не склонны любить других отверженных. Им больше нравится любить хозяев. Или на худой конец – себя.

*****

Умение шутить, даже зло, издевательски шутить в свой собственный адрес – прекрасная, благороднешая черта неистребимого еврейства.

*****

Что ты думаешь насчет евреев? – А что, евреи тоже люди. К нам в МТС прислали одного. Все думали – еврей, а оказался пьющим человеком.

*****

Один наш знакомый горделиво воскликнул: ”Меня на работе ценят даже антисемиты!” Моя жена в ответ говорила: ”Гитлера антисемиты ценили ещё больше.”

*****

Мы беседовали с классиком отечественной литературы – Пановой. «Конечно, – говорю, – я против антисемитизма. Но ключевые позиции в русском государстве должны занимать русские люди». «Дорогой мой, – сказала Вера Федоровна, – то, что вы сказали, – это и есть антисемитизм. Ибо ключевые позиции в русском государстве должны занимать НОРМАЛЬНЫЕ люди.

*****

Антисемитизм – лишь частный случай зла, я ни разу в жизни не встречал человека, который был бы антисемитом, а во всем остальном не отличался бы от нормальных людей.

*****

Около семи к Марусиному дому подкатил роскошный черный лимузин. Оттуда с шумом вылезли четырнадцать испанцев по фамилии Гонзалес. Это были: Теофилио Гонзалес, Хорхе Гонзалес, Джессика Гонзалес, Крис Гонзалес, Пи Эйч Ар Гонзалес, Лосариллио Гонзалес, Марио Гонзалес, Филуменио Гонзалес, Ник Гонзалес и Рауль Гонзалес. И так далее. Был даже среди них Арон Гонзалес. Этого не избежать. (Из повести ”Иностранка” – А.З.)

*****

Однажды я техреда Льва Захаровича назвал случайно Львом Абрамовичем. И тот вдруг смертельно обиделся. А я все думал, что же могло показаться ему столь уж оскорбительным? Наконец я понял ход его мыслей: “Сволочь! Моего отчества ты не запомнил. А запомнил только, гад, что я — еврей! ( Из записных книжек писателя – А.З.)

*****

Кнессет принял важное решение об аннексии Голанских высот. Решение Кнессета вызвало единодушное осуждение большинства мировых правительств. В том числе и правительства США. Все это порождает довольно грустные мысли.

Я уже говорил, поведение государства и поведение человека – сопоставимы. Самозащита и обороноспособность – понятия адекватные. Разница в масштабах, а не в качестве. Попробуем взглянуть на это дело с житейской точки зрения. Я учился в послевоенной школе. К тому же – в довольно бандитском районе. Времена были жестокие. Окружающие то и дело пускали в ход кулаки. Меня это не касалось. Я был на удивление здоровым переростком. А теперь вообразите хилого мальчишку, наделенного чувством собственного достоинства. К тому же – еврея в очках. Да еще – по фамилии Лурье. Лурье приходилось очень туго. Местная шпана буквально не давала ему прохода. Раза три Лурье уходил домой с побитой физиономией. На четвертый раз взял кирпич и ударил по голове хулигана Мурашку. Лурье выбил ему шесть зубов “от клыка до клыка включительно”. (Так было сказано в милицейском протоколе.) Я знаю, что драться кирпичом – нехорошо. Что это не по-джентльменски. С точки зрения буквы Лурье достоин осуждения. Но в сущности Лурье был прав.

        От Израиля ждут джентльменского поведения. Израилю навязывают букву международного права… Я вспоминаю семьдесят третий год. Мы служили тогда в журнале “Костер”. Однажды Лосев (нынешний дартмутский профессор) раздобыл карту Ближнего Востока. И повесил ее в холле комсомольской редакции. Я взглянул и ужаснулся. Микроскопическая синяя точка. Слово “Израиль” не умещается. Конец – на территории Иордании. Начало – в Египте. А кругом внушительные пятна – розовые, желтые, зеленые. Есть такая расплывчатая юридическая формулировка – предел необходимой самообороны. Где лежит этот злополучный предел? Нужно ли дожидаться, пока тебя изувечит шайка бандитов? Или стоит заранее лягнуть одного ногой в мошонку? Казалось бы, так просто. Тем не менее прогрессивное человечество с дурацким единодушием осуждает Израиль. Прогрессивное человечество требует от Израиля благородного самоубийства. (Из газеты “Новый американец”,№ 98, 26 – 31 декабря 1981 г. – А.З.)

 Источник: »Евреи глазами именитых друзей и недругов» —  www.zelikm.com  

 

 

 

 

Оцените пост

Notice: Undefined variable: thumbnail in /home/forumdai/public_html/wp-content/plugins/wp-postratings/wp-postratings.php on line 1176
Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (голосовало: 5, средняя оценка: 5,00 из 5)
Загрузка...

Поделиться

Автор Anatoliy Zelikman

Родился 14 октября 1936 года в белорусско-еврейском городе Бобруйске. В отличие от президента Беларуссии Александра Лукашенко мне близки и понятны стенания авторов Ильфа и Петрова в ‘Золотом телёнке”: “При слове “Бобруйск” собрание болезненно застонало. Все соглашались ехать в Бобруйск хоть сейчас. Бобруйск считался прекрасным, высококультурным местом”. В то время там, по крайней мере, каждый второй житель был этническим евреем и двое из трёх понимали и говорили на идиш. За несколько часов до прихода немцев волею случая нашей семье удалось покинуть пределы города и после долгих скитаний эвакуироваться в Среднюю Азию. Все оставшиеся евреи города были безжалостно уничтожены, вне зависимости от социального положения, возраста и пола. Нелюди убили безвинных людей только за то, что они были евреями. В узбекском городе Фергана учился в первом классе, который закончил с похвальной грамотой. Впоследствии за годы многолетней учёбы подобной оценочной вершины больше не покорял никогда. После окончания войны вернулся в родимые места, где освоил десятилетку хорошистом. В 1954 году поступил во второй Ленинградский мединститут (ЛСГМИ) и спустя шесть лет получил специальноть санитарного врача. За год-два до моего поступления приём евреев в медицинские вузы был практически прекращён, ввиду компании борьбы с ”космополитами ” и сфальсифицированного властями ”дела врачей”. Работал с 1960 по 1995 год в различных врачебных должностях – от главного врача санэпидстанции Хасанского района Приморского края до дезинфекциониста и эпидемиолога Белорусского Республиканского Центра гигиены и эпидемиологии. Виноват. Был членом профсоюза, комсомольцем, состоял в КПСС (1969-1991), колебался вместе с партией и поддерживал её. Был активен, как и многие личности моей национальности. Знал о многих безобразиях, терпел, так как сознавал, что от меня ничего не зависит. Теперь про таких говорят, что они ”держали фигу в кармане”. Возможно. Показать этот кукиш у меня, как и у большинства смертных, смелости не хватало. Что было, то было. О прошлом не жалею. Покаяться должен не человек, а общество, в котором он жил. Обстоятельства силнее нас. Женат. Её величают Кларой. Люблю свою супругу со школьной скамьи. Однолюб. У нас два сына (Гриша, Дима) , внучка Клара и внук Сэм. Я, можно сказать, свой, ”совейский” человек, так как имею честь быть происхождения пролетарского. Отец – портной. Всю жизнь вкалывал, как раб, чтобы накормить пятерых детей. В юности закончил три класса начальной еврейской школы для изучения мальчиками основ иудаизма (хедер), что соответствует нынешнему семи-восьмилетнему образованию. Молился. Вместо синагоги собирался с другими верующими на ”конспиративных” квартирах, т.к. государство этого, мягко говоря, не поощряло. Мать – домохозяйка. Днями у плиты, заботы по хозяйству. Как и положено еврейской маме, она прекрасно готовила фаршированную рыбу и хорошо рожала ребят. Предки мои были уважаемыми соседями : русскими, белорусами, евреями. Родители навечно покоятся вместе на бобруйском еврейском кладбище, в их родном городе, свободном, к удовольствию белорусского населения, в настоящее время от живого еврейского присутствия. Не знаю, на сколько стало лучше от этого местным аборигенам. Не я им судья. Приехал я со своей семьёй в США (г. Миннеаполис, шт.Миннесота) в 1995 году. И последнее . О моих увлечениях. Книги, стихи, филателия, шахматы, иудаика и компьютер. С друзьями напряжёнка. Иных уж нет, а те далече. Приобрести новых в моём возрасте трудно. Чёрствому сердцу не прикажешь. Любые суждения, кроме человеконенавистных, имеют право на существование. Уважаю всех, кто уважает меня. Не люблю нелюбящих. Если вас заинтересовал мой сайт, пишите. Буду рад. Анатолий Зеликман.
Все публикации этого автора

1 комментарий к “Довлатов: евреи тоже люди

  1. В ПОИСКАХ
    —————

    «Я родился в эвакуации, в Уфе, однако с 1945 года жил в Ленинграде, и считаю себя ленинградцем. Мать моя – армянка, отец – еврей. Родители решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином. Так и записали в метрике – армянин. А затем, когда пришло время уезжать, выяснилось, что для этого необходимо быть евреем. Став им в августе 1978 года, я получил формальную возможность уехать. Знаю, что это кому -то покажется страшным позором, но у меня никогда не было ощущения своей принадлежности к какой-то национальности. Я не говорю по-армянски. С другой стороны, по-еврейски я тоже не говорю, и в еврейской среде не чувствую себя своим. И до последнего времени на беды армян смотрел как на беды в жизни любого другого народа – индийского, китайского…Пока не познакомился с удивительным писателем, настоящим армянином Грантом Матевосяном. Вот так, через любовь к этому человеку у меня появились какие – то армянские черты». Эту свою последнюю исповедь 1990 года Сергей Довлатов прочитал в совершенно жутком расположении духа. Впрочем, будучи действительно последней, она уже по определению претендует на монопольное право считаться главной – итоговой. Она и есть грустный итог его постоянных исканий. Он искал себя всю жизнь. Его художественное наследство – литература поиска. Причем, не всегда творческого. Документальный характер его произведений, обостренное чувство исторического фрагмента, столь успешно возведенная в ранг средневековой арабской миниатюры, – это не жанр. Это поиск под микроскопом. Всю свою биографию он рассматривал сквозь окуляр собственных ощущений и делил клетки в зависимости от настроения. В литературе он, несомненно, был цитологом, хотя одноклеточные организмы его мало интересовали: в них напрочь отсутствовало творческое начало. Куда больше волновали встречи с высокоорганизованными советскими изгоями – поэтами, художниками, музыкантами и прочими гениями: каждый подобный контакт изначально был обречен на очередной шедевр в десять строк. Но даже это – не более, чем результат безуспешного поиска Сергея Довлатова. Причем, не всегда творческого. Он искал себя, свои корни, свое генеалогическое древо, под могучей кроной которого мог бы прилечь отдохнуть и перелистать любимого Федора Достоевского. В тени родного баобаба Сергей Довлатов едва бы стал писателем. «Случись мне заработать большие деньги, то я бы прекратил литературную деятельность, – признается он в последний год своей жизни. – Я бы прекратил всякое творчество. Лежал бы себе на диване, создавал какие – то организации, объездил бы мир, помогал бы всем материально, что между прочим, доставляет мне массу радости». Однако, родимого дерева – будь то кедр Земли обетованной, или шелковица библейской долины Арарата – он кажется не нашел. – Ты армянин? – спросит как-то Сергей Довлатов у художника Вагрича Бахчаняна: вопрос риторический, как впрочем очень многое в эмиграции. – Армянин! – На все 100%? – Даже на 150! – Как это? – Просто, у меня даже мачеха была армянкой. – А кто я? – Ты еврей армянского разлива. Еще будучи молодым советским человеком, членом ленинградского кружка писателей постбитовского периода он – сын еврея и армянки, попытается построить где-то на брегах Невы свою армянскую синагогу. Синтезирующий два древних и столь личных начала храм, был важен ему именно как писателю – не футуристу. Признаваться в этом особенно не хотелось, а посему свалил затею на соседа своего Альперовича: «Мы с женой решили помочь армянам. Собрали вещи, отвезли в армянскую синагогу». Впрочем, вещи собирал уже он сам: в 1978 году его ждала Америка. «Нью-Йорк – это филиал земного шара, где нет доминирующей национальной группы, и нет ощущения такой группы, – скажет он позже. – Мне так надоело быть непонятно кем – я брюнет, который всю жизнь носил бороду и усы, так что не русский, но и не еврей, и не армянин… Я знал, что в Нью-Йорке буду чувствовать себя хорошо». Триумф Сергея Довлатова не заставит себя долго ждать: один за другим выходят в свет «Компромисс», «Заповедник», «Зона», «Иностранка», «Наши», «Филиал»…Вслед за Набоковым он становится вторым русским писателем – постоянным автором журнала «Ньюйоркер». Его имя ставится в один ряд с именами лауреатов Нобелевских премий Иосифом Бродским и Александром Солженицыным. 1980 гг. – вершина признания стиля Довлатова. И все же он в поисках… Как-то Довлатов скажет «формалисту» Бахчаняну: – У меня есть повесть «Компромисс». Хочу написать продолжение, только названия еще не придумал. «Так давай озаглавим «Компромиссис», – в своем стихийном стиле ответит Вагрич: ему вероятно все дозволено – он же на все 150. Призрак выдающегося американского писателя Вильяма Сарояна, будет весьма часто навещать Сергея Довлатова , навевая ему достаточно амбициозный план – встать вместе с ним в «один армянский ряд американских писателей». Это, конечно, не самоцель – он то уже признанный мастер русского слова. «Но я русский по профессии», – признается Довлатов в роковом 1990 году. Ему очевидно, необходимо нечто большее. В «Записных книжках» он начинает вспоминать своего армянского дедушку, с крайне суровым, даже свирепым нравом. Пишет рассказ «Когда – то мы жили в горах», в котором хотя и обнаруживает недостаточное знание традиционного армянского быта, однако делает это по довлатовски гениально: «Когда – то мы жили в горах. Эти горы косматыми псами лежали у ног. Эти горы давно уже стали ручными, таская беспокойную кладь наших жилищ, наших войн, наших песен. Наши костры опалили им шерсть. Когда – то мы жили в горах. Тучи овец покрывали цветущие склоны. Ручьи – стремительные, пенистые, белые, как нож и ярость – огибали тяжелые мокрые валуны. Солнце плавилось на крепких армянских затылках… Когда –то мы жили в горах. Теперь мы населяем кооперативы…». Он искал себя всю жизнь. Его художественное наследство – литература поиска. Всю свою биографию он рассматривал сквозь окуляр собственных ощущений и делил клетки в зависимости от настроения. В последние месяцы жизни настроение у замечательного русского писателя Сергея Довлатова было неважным: где-то посредине между кедром и шелковицей он нашел свою белую березу, под сенью которой и констатировал тщетность долгих поисков…

    *
    из книги « 100 величайших армян 20 века»
    2007 год, Москва.

Обсуждение закрыто.