Спросить Гришу

e0ad52a0d65efc2b63d5a7ef54d2ecb3кккккккккк

Григорий Горин, ещё со времён своего бытия Гришей, был так занят выращиванием своего героя − одного на всю жизнь, что стал им сам.

В день, когда умер Горин, не Григорий Израилевич, а Гриша, хотя и знаменитый, сейчас многие говорят «великий» и даже «гениальный», но ещё такой молодой для того экстремального приключения, в которое пустился, − всего шестьдесят, — к нам утром пришёл Шендерович с пол-литрой. Совершенно как русский мужик сел, подпершись кулаком, и, кидая в рот стопку за стопкой, вытирал слёзы и бубнил: нет, нет, что же это, как же так…

Потом они с Иртеньевым зачем-то поехали к Гориным домой. Обычно наутро после смерти к вдове приходят самые близкие. Эти не были «самыми», но они любили его, а Витя — боготворил как учителя, как старшего брата. Так Гришу любили все, кто знал его.

Люба Горина потеряла не просто любимого мужа. Он был её отцом, братом, другом и смыслом жизни. Спустя несколько месяцев после похорон она наглоталась таблеток, потому что не могла больше выносить разлуку. Её откачали, но к жизни Любовь Павловна вернулась лишь физически. Двое приятелей-писателей звали замуж. Она отказала им от дома. Сиротская жизнь Пенелопы продолжалась лет десять, после чего её разум охватил сон, облегчивший страдания. Несколько лет Люба прожила взаперти, узнавая лишь родную сестру. И в этом году улетела к своему Грише.

Смотрю старые видео — Гриша на читке пьесы, на записи телепередач, в застолье, на рыбалке… Что бы ни говорил, что бы ни делал — он не может совладать со своим лицом. Полускрытая в усах и бородке, змеится усмешка, чёрные, навыкате глаза даже как-то смущают своим откровенным весельем. В интервью и воспоминаниях о Горине все как сговорились — непременно талдычат про «грустные глаза» шутника. Да фигня. Взгляд — да, мог быть обращён в себя, когда Горин думал, он же всё время сочинял, даже помимо воли. Но грустным не был. Чего ему грустить, счастливчику? Талант и жизнь Григория Горина могли бы стать образцом энергии и позитивности, если бы, конечно, не «а идише копф». Пресловутая еврейская голова, еврейские мозги иронического умника слишком многое делали понятным ему, чтобы сохранять такой уж прям неистребимый оптимизм.

В дни 50-летнего юбилея Горина они с Аркадием Хайтом обменялись письмами. Хайт придумал, что на дворе начало нового тысячелетия, Грише — не пятьдесят, а шестьдесят, и живёт он в эмиграции. Тогда на эту тему весело шутили. Юбиляр тут же ответил, датировав письмо 2001-м. Хайт умер в феврале 2000-го. Горин пережил друга на четыре месяца. Молодые, обстёбывающие всё на свете, земную жизнь прошедшие, как им казалось, только до половины — о каких датах через тире могли они думать?

«Дорогой Аркадий! Весточка с родины — что может быть дороже для нас, эмигрантов, особенно таких, как я? Ты ведь слышал, наверное, что и за рубежом я оказался не по своей воле: этим летом сдуру поехал отдохнуть в Коктебель, а в это время Украина полностью отделилась, наконец, от СНГ, Крым же, в свою очередь, отделился от Украины, а затем уже и от материка. Сбылось пророчество Васи Аксёнова, и Крым стал островом. Но даже Аксёнов с его фантазией не мог предположить, что отделение на этом не закончится, и Крым тоже распадётся на ряд независимых районов, лагун и утёсов, на одном из которых я сейчас и нахожусь, с видом на жительство, на высоте двадцать метров над уровнем моря. Впрочем, не жалуюсь, утёс как утёс, условия по нынешним временам неплохие: есть вода, рыба, водоросли… Рыба, правда, радиоактивна, зато водоросли содержат фосфор. Поэтому рыба, поедая водоросли, нейтрализуется, превращаясь в фосфор, а я, питаясь рыбой, свечусь во тьме, отчего проходящие мимо пароходы принимают меня за маяк и обходят стороной… Подскажи им это, Аркадий! И ещё. Растолкуй людям, что не бывает трудностей, которые не становились бы удовольствиями, переходя в разряд воспоминаний. Если рискнёшь написать ещё, брось бутылку по такому адресу: Бывший СССР. Бывший Крым. Бывший пик социализма, ныне — Вторая демократическая впадина. Пещера номер один. Копать до упора… Если кто-то откликнется — спросить Гришу».

Этот шутливый текстик написан, вообразите, в 1990 году. Полагаю, свобода Григория Горина действительно стремилась к абсолюту. Сочинительство и рыбалка потому и были любимыми занятиями. Одиночество, природа, космос настольной лампы, медленно, подробно набиваемая трубка, забытая в пепельнице за стрекотом пишущей машинки. На выходные в деревню приедет Люба, может, ещё и привезёт кого, и будет третье любимое дело: сидеть до утра за бутылкой — если повезёт, хорошего вина, но можно и водки — и разговаривать с умными и дорогими друзьями… Господи, что ещё нужно человеку для счастья?

Григорий Горин и Аркадий Арканов
Григорий Горин и Аркадий Арканов

Ценя эти простые радости свободы, Гриша прекрасно понимал, что творится с этой самой свободой на других — философских и социальных уровнях. И писал об этом всю свою жизнь. Жуткие гримасы свободы в «Убить дракона». Свифт, молчаливо отпускающий на свободу героев и женщин. Хмельное и кровавое веселье битвы за свободу в «Тиле». Великий актёр Эдмунд Кин перед выбором — богатая слава или свобода с чистого листа… Ну и Мюнхгаузен, конечно.

Маршак, к которому руководительница литературного кружка привела маленького Гришу Офштейна с его нетривиальными стишками:

Воротилы Уолл-стрита,

ваша карта будет бита!

мы, народы всей земли,

приговор ей свой произнесли!

(наслушался радиоточки в коммуналке) − сперва вздыхал, а потом посоветовал: пусть пишет. У мальчика удивительное чутьё на штампы пропаганды. Если поумнеет, будет сатириком. Впрочем, если станет сатириком, значит, поумнел не до конца… Юный Офштейн пошёл маминым путём — в Первый мед, потом на «скорую».

«Сегодня только ленивый не ругает нашу медицину. Я же остаюсь при убеждении, что советский врач был и остаётся самым уникальным специалистом в мире, ибо только он умел лечить, не имея лекарств, оперировать без инструментов, протезировать без материалов… То, что за рубежом пробовали на мышах, мы проверяли на себе! И как, например, мне забыть нашего заведующего кафедрой акушерства профессора Жмакина, который ставил перед студентами на экзаменах такие задачи: «Представьте, коллега, вы дежурите в приёмном отделении. Привезли женщину. Восемь месяцев беременности. Начались схватки… Воды отошли… Свет погас… Акушерка побежала за монтёром… Давление падает… Сестра-хозяйка потеряла ключи от процедурной… Заведующего вызвали в райком на совещание… Вы — главный! Что будете делать, коллега? Включаем секундомер… Раз-два-три-четыре… Женщина кричит! Думайте! Пять-шесть-семь-восемь… Думайте! Всё! Женщина умерла! Вы в тюрьме! Освободитесь — приходите на переэкзаменовку!» (Г. Горин, «Автобиография»)

Тот, кому суждено стать писателем, станет им, даже пропивая печень на кабельных работах. Как человек, безусловно склонный к комическому, Гриша буквально притягивал, примагничивал смешное. Его первой пациенткой была старушка, вывихнувшая челюсть в процессе какого-то незаурядного зевка. Молодой доктор неотложки усадил бабушку, дрожащими руками поставил напротив неё стул для себя и от волнения сел мимо, а именно — в лужу, поскольку, падая, задел вазу с цветами. Поднимаясь, услышал неожиданное хихиканье. Старуха смеялась, а челюсть сама собой встала на место.

Уже маститым Горин приехал в Нижний, на фестиваль капустников «Весёлая коза». Весь город завешан транспарантами: «ГОРИН В НИЖНЕМ!» Автор приосанился, идёт такой, благодушно раскланивается во все стороны… Прохожий люд — ноль внимания. К вечеру выяснилось, что в городе — предвыборная кампания, лидер гонки — товарищ по фамилии Горин…

Само собой — КВН, студенческий театр, фельетоны, рассказики… Гриша поумнел настолько, чтобы стать сатириком, но ещё не настолько, чтобы покончить с «весёлым цехом».

Где-то в поднебесье реял Аркадий Арканов, в то время ещё Штейнбок, тоже врач. Щёголь, саксофонист, бабник, блистательно остроумный и похожий на Мастроянни. Он взял на себя труд запуска молодого коллеги на орбиту юмористического Парнаса. Писали в соавторстве. Но первый же совместный текст (очень смешной) вызвал у редактора «противоречивые чувства» — как при падении в пропасть вашей тёщи на вашей же машине.

– Вы что, товарищи дорогие? Штейнбок и Офштейн? Вы полагаете, такая пара будет иметь успех у радиослушателей и, главное, у руководства радиокомитета?

Тогда дворовая кличка Аркан стала псевдонимом одного, а производная от фамилии мамы Горинская — прославленным именем другого. Хотя Войнович сочинил версию, что ГОРИН — аббревиатура: «Гриша Офштейн Решил Изменить Национальность». Шутка не бог весть, но разошлась. Что вы хотите, середина 60-х. Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся. В деревне, где они часто рыбачили, один мужик спросил Ширвиндта, правда ли что отчество Гриши − Израилевич? Чистая правда, подтвердил Шура. «Ишь ты! И чего, можно прямо так и звать? Израйлич? Не обидится?»

А в 1972 году Григорий Горин опубликовал в «Литературке» рассказ «Остановите Потапова!». Я тогда писала диплом о деле сатиры и слове юмора. И навсегда запомнила заключительную фразу горинского рассказа: «Ровно в двенадцать часов ночи Потапов начал сон». В сущности, это рассказ ни о чём. Или о каждом из нас. Как «Осенний марафон». «Потапов», собственно, и был характерологической предтечей «Горестной жизни плута», хотя и попроще. Так и Горин помоложе Володина.

Вадим Абдрашитов с его уникальным чувством времени снял по рассказу курсовую короткометражку. Большая умница, режиссёр прекрасно понял, что эта проза — не сатира о «вруне и приспособленце», как пишут литературные энциклопедии. Это чеховская вивисекция обычного обывателя-марафонца, «как ты да я». Зилов, Бузыкин, герои Трифонова, зрелого Александра Кабакова, Маканина. Гела, «певчий дрозд» Иоселиани. Герой Янковского из «Полётов во сне и наяву» Балаяна. В советскую литературу, театр и кино суматошной походкой всюду опаздывающего, нужного всем и никому не нужного «неуловимого Джо» вбежит горестный плут. Чмо. Герой не вашего, но нашего времени. Одним из первых стартовал Потапов, которого диагностировал Горин. Большой писатель Гриша Офштейн, изменивший не национальность, но сюжет своей жизни.

Горин как Мюнхгаузен

Действительно близкие те немногие, с кем Горина связывала именно дружба (не застолье и работа, даже не интеллектуальная близость, как многих и многих), а дружба-родство, общие параметры и маршруты жизни: Марк Захаров, Александр Ширвиндт, Арканов, — сказали потом, не сговариваясь, что остались Грише должны, что недодали ему. Как-то так само собой складывалось, что Гриша заботился, Гриша помогал, Гриша хлопотал. Кого-то отвезти — Горин, собраться после спектакля — у Горина, позвонить ночью — Горину… Даже по медицинским вопросам до врача консультировались с Гришей. В одночасье он отправил занемогшего Захарова на операцию в Германию — спас жизнь…

Хоть рыбалку взять, вещь, в сущности, пустую. Но и к ней Гриша относился как к делу глубоко личному, серьёзному и для души целебному. И потому крайне важному. Тем более что любимой его рыбалкой была зимняя, подлёдная, требующая не только терпения, но и силы духа, работы преодоления. Есть такой маленький червяк — мотыль. Чтобы сохранить его в мороз, не знаю, как сейчас, а раньше рыбак клал горсть мотыля в «изделие № 2» Баковского завода, завязывал и запихивал презерватив с мотылём за щёку. Ехали рыбачить трое − пятеро. Но за обогрев мотыля всегда почему-то отвечал Горин.

Марк Захаров, Евгений Леонов и Григорий Горин
Марк Захаров, Евгений Леонов и Григорий Горин

В общем, если говорить совсем коротко, Григорий Горин был очень хорошим человеком.

В жизни литературной, отягощённой к тому же театром, это качество не слишком распространённое. И вот что мне кажется. Григорий Израилевич, ещё со времён своего бытия Гришей, был так занят выращиванием своего героя, одного на всю жизнь (как оказалось), что стал им сам. Не в том смысле, что «Эмма — это я». То есть не как обычно бывает, что писатель наделяет героя своими мыслями и переживаниями. Скорее герои — Мюнхгаузен, Тиль, Свифт, шут Балакирев, Кин и другие − роняли в душу автора свои зёрна и прорастали в нём. «Барон славен не тем, что летал или не летал на Луну, а тем, что никогда не врёт». С этой фразы начинается не киноповесть, не фильм. С неё начинается характер.

Интеллигент Карл Фридрих Иероним по всему своему составу и должен был бы стать вообще-то героем интеллигенции. Человек с сердцем и умом, верный себе и своей женщине (не жене), диссидент, наконец. Такого положительного героя советское кино — ну не то чтобы не знало, но такой герой вроде бы не мог рассчитывать на популярность у широкого зрителя (которого мы условно называем народом). Не врун, но инакомыслящий. Не сказочный, но бессмертный. Не семьянин, но однолюб. Почему этот чужой, незнакомый Мюнхгаузен стал «тем самым», стал любим и всем понятен? Потому, вероятно, что Горин пришёл в большую драматургию со своим самым главным героем, когда чутьём диагноста уловил его время. Именно его. Время, когда общество догнило до того состояния распада, когда в этой вони без сквозняка правды уже рисковали задохнуться все.

Пьеса «Тот самый Мюнхгаузен» — о правде. О правде как о способе жизни, о правде, изменить которой — смерти подобно. О правде как о главном свойстве характера. О том, что «говорить правду легко и приятно», почему и жизнь с нею на знамени — жизнь счастливая, как и смерть за неё. Носитель жизнеутверждающей правды, правды-истины — крупнейший враль всех времён и народов. По-моему, гениально. Это как восточная притча о знатоке лошадей, который не замечает — жеребца или кобылу ему привели. Не до мелочей. «Мюнхгаузен» — из первых, хотя и не первая пьеса Горина. До неё были и запрещённый «Кин IV», и «Забыть Герострата!», и даже «Тиль», первая «шутовская комедия», вещь почти житийная, текст большой силы и страсти. Но именно история жизни и двух смертей великого барона стала брендом Григория Горина. И именно Мюнхгаузен, а не загадочный авантюрист Калиостро, первым вывел формулу любви. «Карл, они положили сырой порох!» Верность и правда, которыми нельзя поступиться даже ради сохранения жизни, — вот что такое любовь.

Мюнхгаузена сочинял большой, серьёзный драматург. Пожалуй, из лучших драматургов нового времени. А уж комедиограф-то — безусловно лучший. Потому что ушёл от «чистой» комедии в трагифарс, высшую юмористическую форму. Так как был, подобно Мюнхгаузену, не остряком, а мудрецом. Горин увидел свою Марту в пору уже почти закоренелого холостячества: тридцатник. Искромётный красавец, привыкший к успеху, вдруг оробел. Ему не встречались такие женщины. Умная, очаровательная, вся — стиль и порода. Как все грузинки, конечно, княжна. Младшая в семье, где у каждого из шести братьев было, как в сказке, по три дочери. Восемнадцатой девчонке никак не могли придумать имя, все Этери, Медеи, Наны уже разобраны. Ну, пусть тогда будет Люба. Любовь, дитя войны. Перед глазами — всегда пример мамы, которая ждала отца с войны десять лет. Надеялась. Люба Келеселидзе была будто специально рождена для большой любви, обязанной стать смыслом жизни. Первый брак не удался, с тех пор княжна осторожничала.

С Гориным познакомилась, уже зная такого писателя. Интересно, конечно. Смешной, с этой неподражаемой дикцией… Шутил замечательно (в шутках Люба толк знала, поработав редактором на всех юмористических передачах и в Объединении музыкальных и комедийных фильмов). О любви речи не было. Второй раз случайно столкнулись на закрытом просмотре «Жить, чтобы жить» — как нарочно, Ив Монтан, все дела… А потом ещё, после кино, зазвали в несусветную компанию к этому Горину — Ширвиндт, Миронов, Захаров, Кваша…

Стал бомбить письмами: знайте, что по Москве ходит высокий толстый человек, который думает о вас постоянно… На его сумасшедшую влюблённость реагировала довольно спокойно. Отношения с Гришей называла дружбой. Сама влюбилась после жуткого случая. На бульваре у прохожей женщины случился эпилептический припадок. Гриша как доктор бросился, каким-то невозможным образом держа больную одновременно за голову, за ноги и за руки, приступ снял. Тут-то княжну и пробило. Вот он, ее мужчина. Сильный, большой, храбрый — рыцарь, да ещё и профи. Настоящий мужик!

«Почему ты не женился на Жанне д’Арк? Ведь она была согласна…» Фраза, как многие реплики кое-каких горинских героинь, принадлежит Любе. Её подруга Жанна, без памяти от Горина, сама, вообразите, сделала ему предложение. Тут сатирик и женился на Любе… Будто от чего-то спасаясь. Эту Жанну она ему и припоминала время от времени.

Счастливая натура Гриши Горина создавала вокруг него зону всеобщей радости. Он был настоящим «везунком», как верно назвал его Станислав Рассадин. Лёгким, талантливым, и всё ему давалось без труда. Не «как бы», а именно чудесным, сказочным образом, словно где-то в завале его бумаг жила чем-то на него похожая, всемогущая Царевна-лягушка и выполняла все его желания. Арканов долго вспоминал, как ловил такси у ЦДЛ. Гриша остался в ресторане. Минус двадцать три. Монументальный Аркадий Михалыч стоял десять, двадцать минут в хрестоматийной позе Ленина, весь заледенел. Когда через полчаса он превратился в страшную сосульку, из дверей выбежал Горин, взмахнул рукой — и остановил машину. Арканов написал ему через несколько лет в Крым: «Гриша, срочно приезжай, не могу поймать такси!»

Доктор Горин легко перепрыгнул со «скорой помощи» на эстраду, а потом в театр, где был абсолютно счастлив до самой смерти, то есть нашёл себя со второй всего лишь попытки. Их первую с Аркановым пьесу «Свадьба на всю Европу» поставил сам Акимов в Питере. Сравнительно легко Гриша завоевал лучшую из женщин. Очень легко писал. Многим пишущим знакомо ощущение, что тебе будто бы диктуют. Успевай записывать. Переживание эйфорическое, сногсшибательное, хотя и редчайшее. У Горина оно было будничным. И до «Мюнхгаузена», и после.

А тут на втором акте застрял. (Этот «синдром второго акта» Марк Захаров ввёл потом в знаковый обиход их соавторства.) Мучила и болезнь жены. Гриша вообще начинал «искать пятый угол», когда Любы рядом не было, а тут ещё больница. Приехал к ней: ничего не получается, говорит, повешусь! «Вот этого не надо, — просит Любовь Павловна, — а то скажут потом: а, это тот самый Горин, который повесился из-за Мюнхгаузена!» Так родилось название пьесы, а за ним явилась счастливая идея про сырой порох. «У кого есть ещё такая женщина?!»

Марту должна была играть Догилева. Но летом перед съёмками Гриша и Люба познакомились в Крыму с молоденькой Леной Кореневой, которую тогда никто почти не знал. И Горин стал просить Захарова попробовать её на возлюбленную барона. Захаров не хотел, но Грише отказать не мог. И вот, смотрят пробы. И Лена слышит, как Горин шепчет жене (Гриша любил, чтоб она и в театре на репетициях, и на съёмочных площадках была рядом): «Гляди-ка, вон она, наша девочка!»

У них не было детей. Некоторые считают, что это было ещё одной, дополнительной, так сказать, «скрепой» их брака. Мол, ничто не отвлекало друг от друга. Неправда. Это была общая боль. Хотя она, конечно, тоже объединяет…

Марта-Коренева стала на время как бы их дочкой.

Всё, к чему прикасался Григорий Горин, становилось предметом искусства. Его особой, трагикомической литературы. Рассматривая свою последнюю кардиограмму, он сказал: «Один зубец мне особенно удался». Так мог бы сказать Мюнхгаузен, если бы в его время знали способы измерения работы сердца. О любви, жизни и смерти мудрого комедиографа Горина можно, конечно, написать книжку. И её, конечно, напишут. Но лично я бы не стала. Потому что он сам всё это давно описал в своей лучшей пьесе. В которой придумал одну главную штуку (повторенную, вернее проверенную, на «Формуле любви», «Свифте», «Тиле», «Шуте Балакиреве») — что смерти нет.

Горин как Уленшпигель

В 1973 году Марк Захаров был назначен главным режиссёром в Московский театр имени Ленинского комсомола. И стал искать пьесу, которая, по его словам, не напоминала бы ему об этом страшном названии. Причём задачу Марк Анатольевич поставил перед собой и коллегами довольно исключительную: желательно мюзикл, по-настоящему весёлый, по возможности феерический, «с глубокой идейной первоосновой». Ну, типа шансонетка-профессор.

К счастью, в момент, когда остро встал вопрос «а не замахнуться ли нам на Вильяма нашего, Шекспира?», в гости пришёл режиссёр Анатолий Силин и в своей безапелляционной манере указал: ставить надо «Тиля Уленшпигеля»!

С этой богатой идеей Захаров помчался к Горину, который жил по соседству с театром и уже, можно сказать, прославился двумя пьесами, написанными в соавторстве с Аркадием Аркановым — «Свадьбой на всю Европу» (следом за Николаем Акимовым поставленной в 82 (!) театрах страны) и режиссёрским дебютом Миронова «Маленькие комедии большого дома». Захаров и сам работал какое-то время в Сатире и ставил «Банкет» Горина и Арканова. Спектакль выдержал чёртову дюжину представлений, тут-то его и запретили. «92 упоминания употребления алкоголя!» — написал на полях рукописи проснувшийся цензор. В общем, режиссёр с драматургом дружили.

Говорил Марк Захаров и тогда веско и неторопливо. А Горин пузырился, но схватывал на лету. Режиссёр ещё только подходил к главному: как потрясающе мог бы взорвать Уленшпигель, борец, острослов, романтик, любовник, любимец народа, идиотское болото нашей жизни сегодня, — а Горин уже заправил в машинку лист и настучал: «Страсти по Тилю. Комедия в 2 частях». («Страсти» потом по требованию цензуры убрали, что и правильно. Страсти — штука сакральная, к живому Зеркалу жизни отношения не имеет.)

Начиналась настоящая авантюра. Любовь Павловна вспоминала, какими безумными были эти месяцы работы над «Тилем». Гриша, дымясь, шарашил в день страниц по десять, забывая есть и спать. Курьер выхватывал из машинки горячие листки с очередной картиной и уносился в театр. Пьеса только писалась, а театр уже репетировал.

В этом было упоение какой-то детской игры — всё можно! Но Горин уже становился жёстким профи: садясь за работу, он имел в своей «а идише копф» чёткую структуру пьесы. Законами драматургии Горин овладел очень быстро. Но дело тут не только и не столько в мастерском умении выстроить интригу. Это умеет любой крепкий драмодел. У Горина к его тридцати трём годам открылся какой-то третий театральный глаз. Он, как Чехов и Булгаков, был, несомненно, человеком театра. «Это мой мир!» — восклицает Максудов, едва переступив театральный порог. Это был их мир — доктора Чехова, доктора Булгакова, доктора Горина. И эти совпадения, подозреваю, не случайны. Мне нравится мысль Александра Галина: как врачи они понимали соматическую патологию, а как писатели — патологии душевные, личностные. Все трое были диагностами: времени, общества, героя. Может быть, это и создавало такую гремучую смесь приподнятой театральной условности с роскошным богатством достоверных характеров.

Не знаю, как объяснить магическое обаяние талантливой пьесы и талантливого спектакля. Это как будто в кулисах кто-то всё подкручивает и подкручивает колки, пока струны между сценой и залом не начинают звенеть от лёгкого сквознячка. Это возможно, когда все — автор, режиссёр, артисты и все остальные участники действия − объединены какой-то общей кровеносной системой и являются частью этой общей театральной природы — капризной и неуловимой…

И всё равно это ничего не объясняет. Как невозможно объяснить удачу.

Удачливость, везение Горина выразилось и в его буквально судьбоносной встрече с Захаровым. Они на счастье нашли друг друга — люди с одинаковой природой юмора, до безумия влюблённые в театр, пропитанные им, смельчаки и авантюристы, способные затеять любую игру, пуститься в любое приключение. Особенно по молодости.

История с «Тилем» была, в сущности, из разряда практических перформансов, которые так любили учинять эти гении своего места — Театра. Вот Ширвиндт с Захаровым провожают Миронова на вокзале, потом едут в аэропорт, берут билеты — и встречают его в этом Харькове или там Риге, не помню. Вот вся компания, нацепив телогрейки и валенки, является к Игорю Кваше, который «зажал» день рождения. Не замечая хозяина, проходят, располагаются на полу и раскованно квасят, с удивлением глядя на суетящегося Игоря: а это что ещё за хмырь? Вот Захаров с Гориным приволакивают к Ширвиндту на новоселье допотопный чугунный радиатор. По окончании празднования Шура брезгливо просит их отнести «это говно» откуда взяли. Крякнув, молодцы говно выносят. И уже в подвале Гришу осеняет идея: «Вот если мы сейчас снова эту штуку притащим — вот это будет по-настоящему смешно». А слова у них с делами не расходились…

Где ещё нашёл бы драматург режиссёра, который бы бросился ставить ненаписанную пьесу? Где ещё режиссёр нашёл бы такого автора?

«Интересно, — вспоминает Марк Захаров, — что в эту авантюру устремился здравомыслящий человек с большим партийным стажем, Рафик Экимян, мой первый директор. Он распорядился шить костюмы и сколачивать декорации, когда были готовы лишь отдельные фрагменты первого акта». Таким было радиационное поле Горина.

«Тилем» стартовал новый театр — «Ленком». А с «Ленкома» началась не только новая эпоха в жизни Григория Горина и Марка Захарова, но открылось и очередное новое после «Современника» дыхание московской театральной жизни. С «Тилем» театр потряс бешеный успех в 1977 году в студенческом Кракове. Актёрам едва давали говорить, после каждой реплики гремели овации, к финалу в зале началось братание. После гастролей «Ленкома» Горин съездил в Чехословакию и объявил потом Захарову: «В Праге сейчас два национальных героя — ты и Дубчек».

Горин стал «придворным» автором «Ленкома». Теперь он писал на актёров. Обращал их в свою веру, как Тиль обращал Ламме и других своих товарищей, провоцировал на новые краски, как на поступки, Янковского, Абдулова, Чурикову, Збруева, Броневого. «Тиль» и Тиль дали долгую, ослепительную жизнь Николаю Караченцову.

Захаров приобрёл своего особенного писателя, с которым начал не только в театре, но и в кино создавать шутовской эпос с бессмертным героем. Озорной, бесстрашный хулиган Уленшпигель. Тонкий абсурдист Мюнхгаузен. Из года в год объявляющий собственные похороны изощрённый шут-философ Свифт с печатью на устах (не первый ли в истории кино главный герой без слов?). Шут-солдат Балакирев, запросто преодолевающий границы того и этого света. Мудрый пьяница, строгий папаша, «а идише нешоме» — еврейская душа Менахем-Мендл.

Все они выходили на сцену, как на бой. В этом бою погибли многие из тех, кому нет и не будет замены на подмостках. С которыми уходили спектакли. Олег Янковский. Александр Абдулов. Навсегда покинул пряное пиршество гёзов Николай Караченцов. Пал, воскрес, как многие герои Горина, и снова пал Евгений Леонов. Выйдя из первой комы, великий артист заговорил монологами из «Поминальной молитвы».

Один из этих боёв стал последним и для «шутмейстера», Главного Шута, игравшего с ними со всеми в самые причудливые, самые дивные, самые счастливые игры почти тридцать лет кряду, никогда не повторяясь.

Отец Горина полковник Израиль Абелевич Офштейн в войну служил и.о. начальника штаба у генерала Шатилова. Старик-генерал позванивал Григорию Израилевичу, слава сына подчинённого ему льстила. Делился воспоминаниями. Особенно любил байку, как полковника Офштейна перед каждой атакой вызывали в штаб на совещание. На самом деле никто там ни с кем не совещался, а собирались трое полковников и дулись в преферанс. Кто проигрывал, считался счастливчиком. Не везёт в игре — повезёт в бою. Можно догадаться, что полковнику Офштейну на этих совещаниях не везло. Он, 95-летний, пережил сына на два года.

А вот сын, как мы знаем, был крупным удачником. Игру же выбрал делом жизни. И провёл её от начала до конца виртуозно. И Москва провожала его аплодисментами — как всех павших артистов.

У Горина были друзья. Были единомышленники. Были соратники. Была любимая. Были поклонники и фаны. Много кто у него был. Одного не было — учеников. И никто не спросил Гришу: как вы это делаете?

Никто не узнал. Даже Шендерович.

Думайте теперь сами.

 

 Алла БОССАРТ

фото: Микола Гнисюк; Александр Стернин

story.ru

2-Depositphotos_8049678_s-2019ффффффффффф

 

Оцените пост

Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (голосовало: 2, средняя оценка: 5,00 из 5)
Загрузка...

Поделиться

Редакция сайта

Автор Редакция сайта

Все публикации этого автора

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *