Вероника Долина: «Я предана Москве, но я партизан Франции»

Clip2net_190815200305пппппппппп

Она неутомимая труженица. На ее счету не менее 500 песен, множество музыкальных альбомов и поэтических сборников — «Когда б мы жили без затей», «Невинград», «Табак», «Медальончик», «Будто письма», «Фатрази»… У нее четверо талантливых детей. В нее все безоговорочно влюбляются: мужчины, женщины, дети и собаки.

Вероника Долина отвечает на вопросы Радио Свобода.

— Вас называют по-разному — поэтом-песенником, бардом, просто поэтом без уточнения пола… А кем считаете себя вы?

— В дежурных ситуациях пишу о себе «литератор». Меня когда-то, года с 1980-го, научили этому скромному слову старшие товарищи. И никогда оно не вызывало у меня внутреннего протеста. На деле, в скобках, я себя называю «поэтом» и при разном освещении «поэтесса». Мне бы хотелось больше заниматься драматургией, переводами, сценарным делом, но Б-г этого не дал, одарив в основном стихами. Так что я — стихотворец. А мне очень хотелось применить себя к разным граням большого литературного дела. И я очень была к этому способна, но вот Б-г действительно не дал. При том Он меня не раз останавливал, когда удавалось приникнуть к какому-нибудь сценарию или драматургическому опыту. От всего этого Он отводил меня своей твердой рукой, так что все мои опыты, кроме стихописания, ничтожно малы.

— У вас ведь есть выдающийся брат-японист? В какой семье вы росли?

— Папа был инженером-авиаконструктором. Он на фронт ушел студентом МАИ. А когда вернулся, стал работать в области военизированного советского космоса, в Химках, в НПО им. Лавочкина. Это было большое конструкторское бюро, в котором папа работал с момента его основания, года с 1947 как ученик самого Семена Лавочкина. Он делал луноходы, марсоходы, обладая особой инженерной душой и руками, и очень технарским, изобретательным глазом. А мама была доктором, как и большинство бабушек и дедушек. Все они приехали в начале ХХ века из далеких местечек, из Украины и Бессарабии, из мест оседлости. Дедушка, будучи 14-летним учеником аптекаря, ушел из Бессарабии вместе с бригадами Котовского, дошел до Одессы, где сделался уже комиссаром артиллерийского училища. Бабушка была гимназисткой. Там-то они и встретились. Потом пара рванула в Москву учиться медицине. Происходило это на заре 1920-х годов. Жили они на Старом Арбате, на Собачьей площадке, где и родилась моя мама. Потом дедушка уехал в Питер работать к академику Павлову, будучи специалистом по особенностям головного мозга. А бабушка, московская докторесса, стала работать в Комиссариате по охране материнства и младенчества — изобретение старушки Крупской. В качестве комиссара по устроительству женских дел она ездила по различным областям, но в последующей их жизни было уже меньше экзотики и больше медицины. Дед очень долго жил в Питере, где всю блокаду был начмедом госпиталя. Так что все, положенное блокаднику, он прошел. А бабушка в войну была в Москве, какое-то время — в эвакуации, где возглавляла институт педиатрии. После того как закончились военные испытания, они оставались врачами «повышенного статуса». Бабушка продолжала возглавлять институт, а дед переехал в Москву. Когда грянули 1950-е, прежний статус удержать было уже практически невозможно. Во время «дела врачей», в 1953 году, никто из них не погиб, но поминали они это время много и по-разному. Но все же их медицинская жизнь в Москве продолжалась.

— Расскажите о своем удивительном брате.

— Он родился в 1949 году. И когда мы оба уже стали школьниками, в семье произошел отчетливый раздел на естественников и гуманитариев. Все наши родственники-естественники явно морщились, но мы с братом совсем не собирались оправдывать их надежд. У нас была очень сильная тяга к языкам, которую, впрочем, поощряли и родители. Для начала брата отдали в английскую школу, а меня — во французскую. Меня еще начали приобщать к музыке, а вот его уже не получилось. А когда пришла пора заканчивать школу, почему-то очень сильно проявилась магия поэзии. Брат потянулся к ней просто всем телом. Помню, как мы с ним зашли в нашу старенькую квартиру на Сретенке, в которой уже давно не жили. Нас встретила старенькая соседка, она была вдовушкой весьма основательного советского чиновника. Брат тогда учился на первом курсе университета, а я ходила еще в школьницах. Навсегда запомнила эту сцену: соседка позвала нас фактически на разграбление номенклатурной библиотеки своего мужа. И мы, задыхаясь от восторга, ползали по стеллажам, пытаясь загружать свои корзины. Все это нам было совершенно не по деньгам, не по силам, не по карману. Но то, что попадалось под руку, мы старались вытащить — какие-то старые академические издания, выходившую уже тогда синюю «Библиотеку поэта», различные переводные книжки в изящных графических суперобложках, какие-то драматургические серии, вроде старика Ростана или толстую книжку Гоцци в питерском издании «Истории искусств». Я просто не могла себя остановить. Отчасти это была сцена мародерства, хотя мы и старались договориться с хозяйкой о деньгах. И вся она запечатлелась в памяти совершенно фотографическим образом.

117695ммммммммммм

Брат Саша был очень неравнодушен к стихам. На первых курсах университета он таскал домой целые портфели из букинистических магазинов. И я во всех этих портфелях очень энергично шарила. Кроме того, он приносил первые магнитофонные пленки того же Высоцкого, Галича… Правда, капельку позже у меня уже появились свои, иные источники. Но все первое и важное пришло через него. И я довольно быстро научилась попадать своими ногами в проделанные им следы. Брат поступал в университет, занимаясь у замечательной московской репетиторши, которая стала для всей нашей семьи буквально пожизненным другом. У нее была уникальная методика, которая, как я это называла, «навеки скручивала болт с гайкой». Она производила какой-то загадочный механический процесс в наших мозгах, который дальше уже нельзя было нарушить, научала анализу и синтезу, разбору произведения, коннотациям, параллелизмам. Так учились мой брат и я. Конечно, она была чрезвычайно предана литературе и, в первую очередь, поэзии.

— И все же Александра занесло именно в японистику.

— В те годы иначе было нельзя. Мы все же были отщепенцами по пятому пункту, по национальности. Русский филфак оказался просто невозможен, да и иностранный тоже. Но брат попал в Институт стран Азии и Африки при МГУ, а я, попытавшаяся было прорваться на филфак примерно в область болгарского языка (восточноевропейская тема меня тогда очень притягивала), так никуда и не попала. Год потом провздыхала, а затем оказалась в стенах МГПИ им. Ленина, то есть пединститута, на французском отделении. Конечно, этому языку я была предана еще со школы, но с удовольствием прихватила бы себе еще два-три других. Но Б-г мне этого не дал. А вот брат мой знает несколько языков, причем, как следует — японский, английский, французский и немецкий.

— Вы сейчас очень много выступаете буквально по всему миру. Не устаете?

— Нет, конечно. Я очень давно наловчилась, сделалась профессионалом этого дела — перемещения, перетаскивания себя по миру. Давно к этому привыкла. Конечно же, были годы, когда я была мамой двух маленьких детей, а потом уже и трех — до тридцати своих лет. И тогда в этом был какой-то неуют — вдруг подхватиться и умчаться из дома. У меня, как у старого каторжника, всегда стояла котомка и гитара рядом с дверьми. А это были 1970–80-е, когда и технология попадания в самолет, и покупка билета были крайне затруднительными. Сейчас до Луны ближе, чем тогда до Интернета. Но я набрала мышц в этой области, став вернейшим другом телефона. Некому было делиться со мной этим опытом, но он понемногу пришел сам. А перемещаться в пространстве и наутро обнаруживать себя в совершенно новом месте — к этому я приучилась, несмотря на большую семью, хронические головные боли и постоянную усталость. Да и домой тогда надо было вернуться не с копеечными сувенирами, а с крепкими обновками для детей — с сандаликами, ботиночками, шапочками и шубками, потому что Москва была не изобильна, а из Питера можно было привезти хорошие вязаные шапки, из Норильска — что-то меховое, а из Минска детское белье. Нет, я была в восторге от этих многочисленных путешествий, продолжая испытывать его и по сей день.

— У вас большая, чудесная, невероятно талантливая семья. Кто-то знает об Антоне Долине только потому, что время от времени он появляется в «Вечернем Урганте». Но реальные-то его заслуги совсем не в этом. Да и других детей-красавцев у вас полно!

— Не такой уж античной прекрасности картина нашей дружной семьи, и подобные комплименты в ее адрес я нередко выслушиваю, слегка морщась. Но кое-что правдивое в этом действительно есть. Лично мне больше всего интересно то, что у детей сложились профессии. Я нередко с большой тоской наблюдала очень многие семьи своих товарищей постарше и их потомство. И всегда мне казалось чрезвычайно опасным великолепие отца, создающего над головой сына какой-то грандиозный купол. Или же великолепие матери, расстилающейся, как невыветриваемые духи, над головой дочери. Господи, думала я, как бы всю эту историю отцов и детей пройти без «передоза»? Как бы научиться и купол строить не больше тюбетейки, и чтоб запах духов не становился удушающим? Что тут делать? В 7 утра я делала одно, в 12 дня другое, в 4 дня — третье, и все разное-преразное. Гомеопатическими дозами я впускала в свою жизнь злую, жесткую реальность, пыталась с ней дружить, заискивала перед ней, перед этой тяжелой, злобной, совершенно немилосердной московской жизнью. Я протягивала к ней руки, заглядывала ей в глаза, умоляя пожалеть моих детей и помочь им при случае. Но это все — из области красивых слов, а то, что было в реальности, трудно даже описать. Главной моей заботой было то, чтобы у детей были приличные школы. Но, кроме «приличности», важно было, чтоб им там было удобно. Я заботилась об их комфорте, чтобы им там было и интересно, и уютно. Это было нелегко. И Антону, который учился в самом начале 1980-х, и остальным детям… Я отыскивала им школы по всей Москве, рыла носом все доступное и пыталась это обеспечить. Благодаря таким усилиям, в свои 16 лет мои дети оканчивали школу не очень измученными, разочарованными и избитыми случайными товарищами и педагогами. Это была важнейшая часть моей материнской методики. А дальше они попадали ровно к той самой репетиторше, о которой я уже говорила. Из моих четверых детей, Антона, Олега, Аси и Матвея, трое прошли через ее руки, очень добрые и мудрые. Я всегда была чрезвычайно озабочена отрядом своих детей. В каком-то смысле это даже было частью моей профессии, где немаловажна гуманитарная составляющая, неравнодушие к роду человеческому. Мне важно, чтобы они были и здоровы, и жили с большой заинтересованностью к окружающему их миру. И чтобы после школы они поступали в места, где им будет непременно интересно. Не хлебно, не сытно, не сладостно, а именно интересно. Так что они покидали свои институты уже не полными «головешками». Самым, наверное, пострадавшим на учебе был Антон. У него был русский филфак, и из пяти курсов четыре он беспрерывно страдал и переживал, пока на пятом ему все-таки не выпали какие-то отличные педагоги вроде Мелетинского. Хотя он еще и в школе видел Натана Эйдельмана, это же была наша реликтовая 67-я московская школа. В ней училась и Ася, которая на 8 лет моложе Антона. А Олег, будучи на 5 лет моложе Антона, прошел все театральные ступени образования — школу класс-центра Сергея Казарновского, которого мы приметили, когда Олегу сделалось еще лет 12. Потом он прошел Щукинское училище, а потом окончил и ГИТИС, режиссерский факультет. Ася прошла журналистику. Матвей сейчас закончил ВГИК. Каждый из них на своем пути испытывал какие-то сложности. Пожалуй, кроме Олега: театральное дело — оно магнетическое, не отпускает. А филология и журналистика отпускают, и Антоша не раз рвал на себе волосы и говорил: «Сейчас все брошу и не знаю, куда пойду!» Но, правда, потом пришел на радиостанцию «Эхо Москвы», и жить стало поинтереснее. Ася рвала на себе волосы и пыталась уйти с журналистики, пока на пятом курсе не отправилась в город Беслан на первую годовщину страшной драмы, перерасставила кучу внутренних акцентов в жизни и написала дипломную работу по Беслану, защитив ее с большим трудом и кровью. Но все-таки защитила.

Словом, мне хотелось, чтобы детям было всегда интересно, и я просто изнемогала от ужаса, что им может быть в жизни тоскливо. Это была ежедневная работа. Взять хотя бы Антошин французский язык. Он учился в той же французской школе, что и я. В свое время он рвал в клочки французский учебник и говорил: «Спорим, что он мне никогда не пригодится». Пока не поехал молоденьким корреспондентом «Эха Москвы» на свой первый Каннский кинофестиваль лет двадцать с лишним назад и понял, что французский язык кое на что все-таки годен.

Окончание следует

Светлана КОНЕГЕН

moldova.europalibera.org

8-Depositphotos_33097763_s-2019ффффффф

Оцените пост

Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (голосовало: 1, средняя оценка: 5,00 из 5)
Загрузка...

Поделиться

Редакция сайта

Автор Редакция сайта

Все публикации этого автора

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *