«В Петербурге мы сойдемся снова…»

0

1453375296_14Продолжение. Начало тут

Парочка Даша и Андрей оказались молодыми программистами из Москвы. Поразительно, но свои недельные питерские каникулы они провели примерно так же, как собиралась провести их и я. Они ходили по литературным музеям и посещали питерские некрополи с дорогими их сердцу могилами. Я спросила, были ли они на могиле Елены Денисьевой на Волковском кладбище. Оказалось, что как раз сегодня и были, а потом сюда приехали и давно уже бродят, не заметили, как стемнело. Зато нашли могилы Аполлона Майкова, Врубеля, Чигорина…
– Хотели еще постоять у Тютчева, потому что завтра домой, — говорит Андрей. Он откровенно неспортивный и даже какой-то нескладный, обаятельно нескладный. Из особых примет — буйно кудрявые темные волосы, насильственно стянутые на затылке в ponytail, который у хипстеров привычно идет в комплекте с бородой. Но бороды нет. Зато есть голос. Обладателю такого голоса женщины обычно многое прощают… Худенькая, как воробышек, жена с меховыми шариками-утеплителями на ушах и в каких-то детски трогательных ботиках, что делает ее похожей на девочку-подростка, застенчивей и молчаливей мужа. Но ее выдают глаза. Они сияют таким обожанием и гордостью за него, как бывает у молодых женщин только на первом году семейной жизни. Видно, что и цели, и маршрут прокладывает он, а она лишь радостно следует.
– А вы, судя по всему, любите Тютчева, и астры — ваши. Чьи же еще? — отвечаю я на свой же незаданный вопрос.
– Я обожаю Тютчева, — с какой-то растерянной улыбкой подтверждает он.
Видать, в его Москве, так же как и в моем Сан-Франциско, негусто тех, кого можно завлечь или обрадовать таким признанием.
– Я хотел Даше из «денисьевского цикла» почитать. Смысл в том, чтоб именно здесь, — как бы извиняясь, говорит Андрей. И прекрасным, чуть сбивающимся от волнения баритоном читает бессмертное, хотя и не по годам ему «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…».
– А это вы любите? — спрашиваю я, никогда до этого ничего не читавшая на людях, удивляясь себе, безо всякого смущения приступаю к сокровенно и с юности мною любимому «О, этот Юг, о, эта Ницца! О, как их блеск меня тревожит!..». Собственно, с этого восьмистишья, наповал сразившего меня когда-то своей безнадежной красотой, у нас, вернее, у меня с Тютчевым все и началось.
А потом мы с Андреем сошли с «денисьевского цикла» и еще с полчаса поочередно читали из Тютчева что на душу придет.
«А это вы любите?» — как теннисный мячик поминутно летало от него ко мне и от меня к нему.
– А знаете ли вы, что Тютчев и Фет родились в один день, 5 декабря? — радостно вопрошаю я. Вместо ответа Андрей читает прелестное посвящение Фета на новый сборник Тютчева «Вот эта книжка небольшая томов премногих тяжелей…».
Откуда в этом смердящем мире неизменно во все времена и у всех народов берутся такие Андреи? Нет ответа.
В кратких перерывах этого странного поэтического состязания мы еще успеваем курить, и короткие вспышки зажигалок, поочередно озаряя сгущающуюся кладбищенскую темноту, на мгновения выхватывают из нее наши лица. Это усиливает фантасмагорическую красоту происходящего действа.
Дух Федора Ивановича Тютчева явственно витал над нами в эти прекрасные мгновения.
Моему спутнику после развозки нас по гостиницам предстояло еще пробираться через весь город домой. Понимая, что сам собой этот вечер поэзии никогда не закончится, он под надуманным предлогом, что всем нам, включая давно жмущуюся к его ногам Анфису, грозит переохлаждение, подталкивает всю группу по направлению к выходу.
Проходя мимо памятника Некрасову, мы с Андреем обоюдно решаем, что Николай Алексеевич тоже у нас заслужил и что на могиле Некрасова не вспомнить его стихами — грех. Я уже было приступаю к зачину моей любимой «Маши», которую когда-то со смехом примеряла на себя молодая Ахматова: «Белый день занялся над столицей, сладко спит молодая жена. Только труженик — муж бледнолицый не ложится — ему не до сна!», но, поймав укоризненный взгляд друга и признав его безусловную правоту, замолкаю…

Памятник Сергею Довлатову в Санкт-Петербурге

Памятник Сергею Довлатову в Санкт-Петербурге

Попрощавшись с Анфисой и ее хозяином, который вышел из своего заточения запереть за нами ворота, мы вчетвером идем к машине. Москвичи остановились в гостинице на Загородном, в двух шагах от моей, на Рубинштейна. Сначала пришлось отпустить домой измученного друга. Перед тем как расстаться с Дашей и Андреем, мы, уже втроем, на скорую руку ужинаем в баре «Бекицер» (речь об этом уникальном заведении еще впереди), на углу Рубинштейна и Загородного. После этого я подвожу их к дому, где жил Довлатов и где совсем недавно, в день его 75-летия, открыли ему памятник. Памятник найти не можем, хотя мы уже не одни. Двое раскованных молодых людей с початой бутылкой в руках тоже ищут памятник «Сереге», чтобы допить ее уже как бы на троих. Поиски наши тщетны. Оказалось, что на следующее же утро после торжественного открытия «Серегу» демонтировали и отдали литейщику на доработку. Андрей сокрушался, что виновник торжества никогда уже не опишет этот чисто довлатовский сюжетец ни в одном из своих рассказов. На этом мы, чрезвычайно довольные друг другом, не забыв обменяться адресами электронной почты, расстаемся.
Подведем итоги.
В середине XIX века немолодой женатый человек написал в невыразимо прекрасных стихах о любви, страданиях и смерти своей молодой возлюбленной, той самой героини «денисьевского цикла», чьи останки нынче покоятся на Волковском… Описал чувство своей непреходящей тоски по ней, своей мучительно неизбывной вины за ее раннюю смерть…
И вот, в начале XXI века, другие новые люди приходят на могилу этого человека, читают там его стихи и расстаются друзьями. И ничего бы не было в этом удивительного, если не знать, что люди эти были не только прежде не знакомы друг с другом, но и были абсолютно чуждые друг другу своей принадлежностью к разным поколениям, разной крови, разной среде обитания. Не было, собственно говоря, ничего, что связывало бы их, кроме счастливо совпавшей у них любви к кириллице, вернее, к книгам, написанным на ней в прошлом и позапрошлом столетии лучшими из мертвых. Прямо по Тютчеву: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется».
Чуть ли не вся мировая культура находится теперь на расстоянии одного нажатия мышки, но, невзирая на это, мне давно уже казалось, что стихи сегодня никому не нужны и поэзия как стиль мышления окончательно вышла из моды. А на самом-то деле все продолжается. Надо только знать, где искать «своих». Оказалось, что и сейчас обрести их можно самым что ни на есть простым и даже старомодным способом. Без мышки, Интернета и социальных сетей. Надо всего лишь как-нибудь невзначай навестить на местном кладбище могилу любимого поэта…
Добравшись наконец до кровати, успеваю подумать, что более насладительно провести первый вечер в Петербурге было нельзя, практически невозможно.

С Александром Мелиховым
на Фонтанке

Почему хасиды так любят танцевать?
Когда человек танцует, он приподнимается над землей.

Хасидская мудрость

Мелихова я читаю, начиная с его знаменитой «Исповеди еврея», то есть с давних 90-х. Публиковалась в «Неве», где он состоит зам. главного редактора, и даже лично встречалась в Питере в предыдущую свою поездку. И вот мне по нечаянности опять повезло. На две недели заехала в город своего детства — и вот вам: у писателя Мелихова как раз встреча с читателями подоспела. Узнала я об этом совершенно случайно. Проходя мимо здания библиотеки Маяковского на Фонтанке, бросила ностальгический взгляд на доску объявлений и вдруг — знакомое имя, дата, время. Вход свободный. Рациональных объяснений нет, но читательский формуляр этой библиотеки до сих пор хранится у меня со старыми документами.

Аничков мост

Аничков мост

От моей гостиницы на Рубинштейна до входа в бывший особняк графини Карловой, где проходила лекция, минут десять пешего хода. Но какого! Короткий путь этот лежит в ностальгически привычном и милом моему сердцу архитектурном пейзаже, привычном и после четверти века обитания в иных пределах. Сначала идешь мимо дома Довлатова, потом насквозь через Толстовский дом, прямо с выходом на освещенную вечерними огнями Фонтанку и Аничков мост. Вид, надо сказать, сам по себе и без всяких литературных привязок — ошеломительный. Прекрасный зал на втором этаже особняка с огромными окнами на этот самый вид был заполнен до последнего кресла. Вышел Мелихов, объявил тему лекции: «Зачем людям нужна литература».
Вначале не вызывает сомнений, что наружность у Мелихова… скажем так — несколько невзрачная. Но через минуту-другую так же ясно видишь, что он совершенно неотразим. Другого объяснения этой волшебной метаморфозе, чем сказанного в другом веке и о другом человеке, у меня нет: «Но чарующую силу придавал ему его обширный, изощрённый и необыкновенно гибкий ум: более приятного, разнообразного и занимательного, более блестящего и остроумного собеседника трудно себе и представить». А знаете о ком это? О нашем старом знакомце Тютчеве, который ничем, ни бабьим лицом, ни почти карликовым ростом, даже отдаленно не напоминал героя-любовника, что, впрочем, никогда не мешало ему влюблять в себя как первых красавиц Мюнхена, так и ровесниц его дочерей, примером чему — последняя любовь его жизни Елена Денисьева.
Вы заметили, что Тютчев просто не сходит у меня с языка? А что если кладбищенские радения на его могиле оставили в глубинах моего подсознания какой-то особый болезненно неизгладимый след?
Однако вернемся к Мелихову. Так о чем же он говорил с нами в тот октябрьский вечер?
О том, что культура в целом и литература в частности, создавая трагически прекрасный образ мира, защищает человека (Мелихов изумительно метко назвал это «Броня из облака») от экзистенциального ужаса, то есть от более чем обоснованного осознания своей ничтожности перед лицом непостижимо безжалостного мироздания, и в первую очередь — перед лицом смерти, в особенности незначительной, некрасивой смерти. По Мелихову (а он в молодости волонтером работал с неудавшимися самоубийцами) выходит, что если у девушки погиб (сгорел на пожаре, сорвался с горного уступа, разбился в результате аварии) возлюбленный и она, не в силах смириться с этой потерей, режет себе вены, то самое глупое в этой ситуации — успокаивать ее, что, мол, этих возлюбленных будет у нее еще пруд пруди. Напротив, надо говорить, что он был такой один, что погиб он не от случайной оплошности (как было на самом деле), а от того, что был нерасчетливо храбр и бескорыстен, спасая других, и что, узнай об их прекрасной любви Шекспир, он написал бы еще одних «Ромео и Джульетту». Мелихов уверен, что убивает человека не горе, а кажущаяся обыденность, заурядность, некрасивость этого горя. А вот если перед этим горем «гнутся горы, не течет великая река», то оно становится красивым, а значит — переносимым. Вот для того, чтобы беды и несчастья, преследующие человека «в любые времена и на любой земле», перевести из бытового жанра в жанр трагедии, и нужна высокая литература. И никакой субкультуре в диапазоне «от фэнтези до экшен» (в этих безобразных терминах определяется на сегодняшнем новоязе массовая квазилитература) с этой задачей не справиться.
Потом ему задавали вопросы. О цензуре, об отношениях «отцы и дети», о литературном Нобеле, о либерализме, антисемитизме, об имперском стиле в искусстве, о теории национальных грез, всего не упомнишь. В своих ответах Мелихов, сам до мозга костей «интеллигент собачий», проявил восхитительную дерзость, высмеивая до пошлости поверхностный либерализм части теперешней российской интеллигенции. В этом отчетливо слышался парафраз тютчевского «Напрасный труд — нет, их не вразумишь, — чем либеральней, тем они пошлее…». Консерватор Мелихов вслед за консерватором Тютчевым бесстрашно восстал против мейнстрима своей же элитно-художественной тусовки.
Так, опять Тютчев… Налицо тревожная симптоматика.
Когда Мелихов касался своей idee fixe, излюбленной своей темы о необходимости иррационального объединяющего начала, так называемых национальных грез, как основы духовного существования любого народа, он становился особенно точен и убедителен. К тому же простая и изящная манера изложения — все это завораживает.
В первом ряду сидели коллеги Мелихова — питерские прозаики и поэты. Я узнала Якова Гордина, историка и писателя довлатовского круга, и на пару с Арьевым издателя-редактора «Звезды», где, к слову сказать, регулярно появляются литературно-публицистические и социальные обзоры Мелихова.
Наряду с писателями в зале, само собой, присутствовали и читатели. Иными словами — питерская интеллигенция с преобладанием, как хорошо было мне видно с предпоследнего ряда, седых и лысеющих затылков. Но и «поколение нулевых» было представлено десятком-другим молодых физиономий, глядя на которые вспоминается «Какие хорошие выросли дети, у них удивительно ясные лица…». Главное, что все независимо от возраста — преданные мелиховские читатели, а иначе зачем бы им здесь вечер убивать посреди рабочей недели.
Может сложиться впечатление, что все без исключения идеи, подходы и умозаключения Мелихова не будили во мне ничего, кроме восторга. Такое впечатление было бы ложным. Меня неприятно поразило великодушие, с каким Александр Мотелевич «отпустил» советской власти один из самых отвратительных ее грехов — грех государственного антисемитизма. Его, тогда еще Александра Мейлахса, русского по матери и по паспорту, лучшего выпускника матмеха Ленинградского университета, не допустили в свое время к участию в новом космическом проекте из-за неприлично звучащей фамилии его репрессированного отца. Рассказывая нам об этом, он с улыбкой сказал, что, мол, ему, молодому романтику, нужен был тогда или космос или ничего, а не дали, он стал ходить на обычную инженерную службу, но начал писать в стол, а в свое время все это опубликовал. Даже, мол, как бы и лучше вышло… С таким же снисходительным благодушием Мелихов говорил о Главлите, привычном нам когда-то эвфемизме свирепой советской цензуры, помимо других отвратительных преступлений, отнявшей у моего поколения возможность тогда, в юности, прочесть лучшие книги лучших авторов двадцатого столетия. Один Набоков чего стоит!
Несмотря на то что промолчать в сторону добродушной незлопамятности Мелихова к советской форме юдофобии или цензуры было для меня мучительно трудно, я эту трудность преодолела. Что-то мне подсказывало, что мне еще рано или, наоборот, уже поздно пускаться с Мелиховым в публичные дебаты.
В конце вечера, когда он обратился к нам с детски наивным, прекрасно-идеалистическим призывом создать партию (не думскую, разумеется) читателей-аристократов, я подумала, что один кандидат в эту партию у меня уже есть. Да, тот самый, с которым я третьего дня свела знакомство на погосте Новодевичьего монастыря. (Вот видите, усилием воли мне удалось избежать упоминания имени Тютчева.)
Завершая этот не в меру обстоятельный доклад о вечере на Фонтанке, я задним умом подумала, что он укладывается, в сущности, в одну строку: читая настоящие книги, вы будете лучше защищены от безобразия и скуки жизни.

Соня ТУЧИНСКАЯ,
Сан-Франциско
Окончание тут

Об авторе

Редакция сайта
Одна звездаДве звездыТри звездыЧетыре звездыПять звёзд (ещё не оценено)
Загрузка...

Оставить комментарий

Войти с помощью: 

Notice: Unknown: failed to delete and flush buffer. No buffer to delete or flush in Unknown on line 0